Смута. Письма самозванки

Как будут свистеть их острые сабли на монастырском дворе, и много еретиков московских падет смертью лютою, беспощадною.

Гетман с остервенением бросил в слугу кость.

– Принеси мне доспехи!

Слуга выхватил с лавки начищенную до блеска кирасу и подскочил к Сапеге.

– Завтра штурм, ясновельможный пан? – с прищуром поинтересовался слуга.

Сапега важно пригладил усы:

– Завтра утром.

В монастырской трапезной сидели два воеводы – Долгорукий и Алексей Голохвастов.

– Что думаешь? – тяжело насупив брови, спросил Голохвастов.

– Насчет завтрашней вылазки? – переспросил Долгорукий.

Его мысли витали где-то далеко в облаках. Там, где Богородица открыла оконца в своей светлице и выпустила на свет божий белых голубок.

Долгорукий хекнул и обвел глазами трапезную, на секунду задержав взгляд на святых ликах.

– А что думать, не впервой нам чай. Порох-то ляхи еще не затащили в подкопы… – Долгорукий хрипло рассмеялся.

– Затащат, так поздно будет! – заскрипел зубами Голохвастов.

– А мы караулить будем, – довольно сообщил Долгорукий. – Как ляхи в подкоп порох потащат, там их вместе с порохом и закопаем.

Он со злостью сжал кулак и прихлопнул его другой ладонью.

– А может, они вовсе не собираются подкоп взрывать? – спросил Голохвастов. – Может, ляхи через подкоп в монастырь хотят попасть?

– Может, и так, – заметил Долгорукий.

– Как бы осечки не вышло, – тревожно добавил воевода Голохвастов.

Желваки на его челюсти ходили ходуном, словно не прибитые доски на дощаном настиле.

– Все равно надо вылазку устраивать и подкоп завалить, – угрюмо пробурчал воевода Долгорукий.

– А своего-то пороха у нас хватит? – воевода Голохвастов с опаской посмотрел на Долгорукого.

Долгорукий ухмыльнулся, потирая руки:

– А как же, есть порох.

– А наcтоятель знает? – поинтересовался Голохвастов.

– Как же, один из первых узнал, – криво усмехнулся Долгорукий. – Сейчас братию в порядок приводит: кто оружие досматривает, в порядок приводит; кто ранен – того в лазарет монастырский к Годуновой определить.

Митрополит Иоасаф бродил по монастырскому подворью, подбадривая иноков. Монахи чистили пищали и таскали на стены мешки с порохом в плетеных ивовых корзинах. Затащив корзины наверх, они накладывали на них крестное знамение и протягивали кулак в сторону польского лагеря. Лука, тощий монах с длинной жидкой бородкой, присел на бочку с порохом и задрал глаза к небу.