Смута. Письма самозванки

– Черт меня дери! – вновь проревел гетман. – Давай скорее воду! – заорал он на слугу. – И шлем подними.

Слуга поставил тазик на стол и кинулся поднимать шлем.

– Все сделаем, ясновельможный пан! – оправдывался слуга. – Сейчас все будет.

Слуга налил в таз теплую воду, в которую Сапега поместил все пятерни рук. Умыв лицо, гетман несколько раз довольно фыркнул и покосился на слугу.

– Убери это! – довольно бросил он. – Подай мяса и из зелени что-нибудь.

Слуга оторопел и испуганно замотал головой.

– Ясновельможному пану нельзя жареное мясо, – запричитал слуга. – Лекари крайне не велят.

Сапега поднял глаза к небу и перекрестился. Затем он откинулся в кресле, да так, что деревянные ножки затрещали под весом дородного гетмана.

– Ну-ка пойди-ка сюда, голубчик, – поманил он слугу.

Слуга, изогнувшись в три погибели, подполз к гетману и опустил глаза в пол шатра, ожидая указаний. Но вместо этого его спину перерезала кожаная плеть, невесть откуда взявшаяся в руках гетмана.

– Я тебе что говорил, стервец! – орал Сапега. – Я велел принести мяса.

Слуга покорно вынес порку и выскользнул из шатра.

– Так-то лучше, – хрипло рассмеялся гетман. – А то лекари не велят, вера не велит, король не велит. Гетман я или собака?

Слуга судорожно замотал головой:

– Гетман, ясновельможный мой пан.

Сапега разорвал тушку жирной курицы пополам.

– Подай платок, не то камзол запачкаю, – велел он слуге. – Собирай к обеду всех хорунжиев и товарищей.

– А где, ясновельможный пан? – переспросил слуга.

– У меня, здесь, в шатре, – прохрипел гетман.

Он зубами вгрызался в жирное сочное мясо курицы так, словно у него в лапах была не птица, а все государство Московское. Разорвать на куски да перемолоть зубами, запивая все вином.

«Возьмут Троицеву лавру, а там Москве конец, да и царю Шуйскому в придачу».

Монастырь этот мятежный – словно обитель русского духа… Пусть сгорят все деревеньки и села, города и крепости, но пока лавра стоит, им не одолеть московитов.

А взять лавру все не удавалось. Монахи и стрельцы раз за разом отбивали атаки шедших на приступ поляков. Гетман хрипел, скрипел зубами, улыбался, заранее радуясь тому, что он собственными глазами увидит, как рухнут стена и башня от зарядов в подкопах. Как полетят с душераздирающими воплями со стены стрельцы и иноки. И устремятся в пробитую брешь его крылатые гусары.