Смута. Письма самозванки

Тот, кто убил, у того и письмо.

«Может, письмо уже на столе у царя Шуйского лежит», – предположил Филарет.

Митрополит опустил глаза вниз. Мизинец на левой руке нервно подергивался. Филарет сжал кулак.

– Ты вот что, никому больше кроме меня про поляка и письмо не говори! – пригрозил митрополит. – Даже царице не говори.

Мальчонка согласно кивнул.

– То, что ты арапчонок и был шутом, это у тебя на лице написано, – посетовал Филарет. – Только вот ляхи ваши, как я с тобой, беседы вести не будут, – продолжал стращать арапчонка митрополит.

 – Враз плетями запорют.

– Владыко, открывай! – в дверь избы громко постучали.

– Сиди здесь смирно… – Филарет положил арапчонку ладонь на голову.

– Открывай, владыка, дело государево! – проревели пьяные голоса.

Филарет отворил дверь.

– Ну, чего надо, грешные души?

На крыльце покачиваясь стояли казак и один из караульных стрельцов.

– Эй, эй, – посетовал Филарет, – надрались, как черти.

– Владыко, у царя пир! – проревел стрелец.

Казак пьяно рассмеялся вслед стрельцу:

– Пир на весь мир.

Затем и стрелец, и казак заткнулись и дружно пробурчали:

– Дело государево, владыка. Давай сюда шпиона, что караульные стрельцы споймали.

Филарет покачал головой: что за народ такой?

– Сам приведу вскорости, – хрипло рявкнул на них Филарет.

– Владыка, мы тут ждем, – пьяно прохрипел казак и полез в наплечную сумку за бутылью.

Филарет захлопнул дверь.

– Ну, собирайся, – окликнул он прильнувшего к тарелке арапчонка, – к царице твоей пойдем.

Ждут уже. – Глаза Филарета скользнули по ликам святых в киоте и переместились на мальчонку. – Пойдем уже, отрок, – распорядился Филарет.

Митрополит открыл дверь. В лицо ударил резкий запах скоромного и вина. Гетман Рожинский стоял посреди царских хором с обнаженной саблей в руках.

– Нечего Ваське Шуйскому трон незаконно занимать. Весной на Москву пойдем! – истошно заорал он.

Заслышав эти слова, шляхта вскинула вверх сабли.

Марина заткнула уши. Пьяные распаленные поляки, предвкушая скорую добычу, принялись колотить деревянными мисками по столу.

Хорунжий Домбровский, сидевший слева от атамана, повернулся к Заруцкому. Его пьяные глаза то сходились к переносице, то возвращались обратно. Хорунжий рыгнул и положил руки на плечи Заруцкого:

– А ты, Иван, пойдешь с нами на Москву?

Заруцкий дернулся и скинул с себя руки поляка:

– На кой черт мне ваша Москва.