Царская карусель. Мундир и фрак Жуковского

Маша уперлась смеющимися глазами в Жуковского, гадала:

– К… горностаю!

– Это ко мне, – и Андрей забрал свое.

Допрос производился шепотом, и получилось, что все, кроме Саши Тургенева, выбрали горностая. Тут-то «ворота» и объявили свои настоящие имена: горностай был адом, а соболь – раем.

– Ужас! Ужас! – ахали Маша и Варенька. – Мы все в аду!

У Аннушки глаза были испуганные.

– Но ведь это и вправду ужасно. Давайте играть в смешное.

Сыграли в почту.

– Динь, динь, динь! – вопил Сережа Соковнин.

– Кто там? – спрашивал его Мерзляков.

– Почта.

– Откель?

– Из города Немирова.

– Как у вас в Немирове блохи скачут?

Всем играющим пришлось скакать по-блошиному, но Екатерина Михайловна блохою быть не захотела. С нее взяли фант. А когда разыгрывали фанты, ей выпало быть зеркалом, и, чтобы вернуть себе чудесный перстенек с ярым огоньком золотистого сапфира, Екатерина Михайловна, сердясь и смеясь, повторяла кривляния Вареньки, поглаживала «ус» за Андреем, покряхтывая, садилась в кресло, отпыхивалась, как это показывал толстяк Мерзляков.

Наконец сели за пиршественный стол. «К Тибуллу» Жуковский читал с бокалом в руке, стихи – проводы века:

Он совершил теченье

И в бездне вечности исчез…

– Слава богу! – крикнул Андрей.

Могилы, пепел, разрушенье,

Пучина бедствий, крови, слез —

Вот путь его и обелиски!

Дамы насопились: уж очень это серьезно и совсем не для праздника.

Тибулл, все под луною тленно!..

Тибулл, нам в мире жить не вечно…

Тибулл, нельзя, чтобы природа

Лишь для червей нас создала, —

вещал Жуковский, и кончил тоже превесело:

Любя добро и мудрость страстно,

Стремясь друзьями миру быть,

Мы живы в самом гробе будем!

– Да, люди смертны, смертны, но при чем тут Тибулл? – капризно кривила губки Екатерина Михайловна.

– Тибулл – поэт не из великих, – объяснил Андрей, – но, живя в эпоху блистательного Августа, сей пиит ни единого раза не обмолвился о государственных делах. Август насаждал римское благочестие – тиранию для всего мира, а у Тибулла благочестие – бедность и все прочие римские мерзости.

– Замрите! – крикнула Варенька.

Стало слышно, как в часах что-то вздохнуло, заскреблось, и пошли звоны, отбивая то ли последние мгновенья XVIII века, то ли первые XIX.

– Ура! – вскочил Андрей. – Мы дожили до нашего времени! Оно – это мы!

Выпили шампанского, перецеловались. Пошли подарки.