Царская карусель. Мундир и фрак Жуковского

– Не надо так. Я хочу петь.

Андрей улыбнулся, заиграл иное, спросил глазами: это? Варенька вздохнула, погрустнела, и голосок ее пошел, пошел по сердцам, как птичьи лапки ходят по подоконникам в дождик:

Стонет сизый голубочек,

Стонет он и день и ночь…

Вместе с хозяином дома, с Сережей Соковниным, однокашником Жуковского, приехал Андрей Кайсаров, и почти тотчас Алексей Мерзляков.

Варенька даже заскакала от радости:

– Играть! Играть! Милый Мерзляков, открывайте ваш сундук с народным добром.

– Варенька, Господь с вами! Я знаю детские игры.

– А мы и есть дети! – обняла Вареньку Мария Николаевна. – И даже младенцы.

– Младенцы неведомого, но прекрасного века! Господа! Пусть новый век будет прекрасным! – вопила Варенька.

– Ну, не знаю! – развел руками улыбающийся Мерзляков. – Есть игра «Ох, болит!».

– Давайте! Давайте! – Варенька хватала всех за руки, собирая в круг.

Игра оказалась простой, но со смыслом. Все назвались цветами. Первой охать досталось самой Вареньке – Ромашке.

– Ох, болит! – закатила глазки Варенька.

– Что болит? – спросил Подсолнух – Мерзляков.

– Сердце.

– Да по ком же?

– По Черному Тюльпану.

Андрей Тургенев занял Варенькино место в кругу.

– Ох, болит!

– Что болит? – спросил Подсолнух, ведший игру.

– Вся грудная клетка разрывается.

– Да по ком же?

– А по Жуковскому – ему стихи надобно писать, а он чужую прозу переводит.

– Не дело! Не дело! – рассердилась Екатерина Михайловна.

– Цветок? – вздохнул Андрей. – Жуковский, ты Вишня. Вишня – жизнь моя, но цветок, растущий в моем сердце. – Незабудка.

Незабудкой была Екатерина Михайловна.

Сердце Саши Тургенева – Одуванчика – заняла Кувшинка, розоволикая Аннушка.

Играли в змейку, в Башмачника.

Башмачником сначала был Мерзляков. Огромный, сидел он на крутящемся стульчике посреди круга, изображал, будто шьет сапоги, припевал:

– Хорошенькие ножки, хорошенькие ножки! Примерьте-ка сапожки!

И норовил схватить крутящихся перед ним игроков.

Сыграли в ворота. Вратарями были Андрей и Жуковский. Играющие гуськом шли под своды соединенных рук и пели:

Шла, шла тетеря!

Шла, шла, рябая —

Курица слепая:

Она торщилась,

Натугарилась.

Перед последним руки опустились, а последней оказалась Маша Вельяминова.

– К соболю или к горностаю? – спросил Андрей.