Свет вечный

Что уносили вы ноги за тридевять земель. Потому что горела у вас под ногами земля силезская.

– Ну да… – Пашко всматривался в темноту, наспокойно бросил взгляд в сторону костра, возле которого другие наемники всё свое внимание посвятили исключительно бутылке. – Ну да, вроде бы горела. Разбежалась компания… Я тоже было намылился прочь бежать… Но тут, видишь ли, случилась оказия служить у господина Унгерата. Господин Унгерат – богатей, никого из своих в обиду не даст, ничего не страшно. Вот я и остался. Что – плохо мне в Силезии, что ли?

– Что этот богатей хочет от меня.

– Говорить запрещено.

– Только одна вещь, – понизил голос Рейневан. – Одно слово. Одно имя. Я должен знать, кто меня во Вроцлаве выдал. Не обо мне ведь речь, в конце концов. Ты помнишь ту панну, Пашко? Похищенную на Бодаке как Биберштайновна? Ту, с которой я тогда убежал? Люблю я ее, всем сердцем люблю. А от информации, которую я прошу, зависит ее судьба. Ее жизнь. Кто меня предал, Пашко?

– Запрещено говорить.

– Но знает тот, кто вами командует. Я прав?

– Конечно же! – надулся Рымбаба. – Господин Эбервин фон Кранц голову не для красоты носит. Ему положено знать.

– Расспроси его, Пашко. Выведай…

– Нет. Запретили.

– Пашко!.. Не подоспел ли я к тебе с помощью, тогда, под Лютомией? Уже тебя гемайны[44 - рядовые пехотинцы.] взяли на штыки, помнишь? Закололи бы тебя, как зверя, если бы не я и Самсон. За тобой долг. Рыцарь ты или нет. Не пристало рыцарю о таких долгах забывать.

Пашко Рымбаба думал долго. И так интенсивно, что аж вспотел. Наконец просветлел, вытер брови.

– Спас ты меня тогда, – согласился он, выпрямляясь. – Но потом на Бодаке коварно дал мне пинка в бок. А эта твоя любимая девушка дала мне по яйцам и спустила с лестницы. У меня после этого еще долго голова болела. Так что мы квиты. Ничего я тебе не должен.

– Пашко…

– Покушал? Ну, давай руки. Я опять связать тебя должен.

– Ты не мог бы чуть посвободней?

– Нет.

Дальше в дорогу вышли на рассвете, во мгле, в которой Рейневан утратил ориентацию. Ему казалось, что они едут в направлении Прудника, глубчицким трактом, но уверенности не было.

* * *

На опушке голой рощи их ждало трое всадников. И добротный закрытый фургон, запряженный четверкой лохматых коней. Предназначение фургона было более, чем очевидно, поэтому Рейневан вовсе не удивился, когда его туда впихнули, а дверцу заперли.