Старшина

Все подтягивает и подтягивает сползающий халат. Видно, не привык к такой форме одежды. Не то что замполит госпиталя. Тот в халате – словно черкес в бурке. И говорит замполит выразительно и, как ему кажется, очень доходчиво:

– Прошел самый страшный час войны!.. И народ наш преодолел трагический пик напряжения всех человеческих сил в борьбе с врагом! Не за горами победа, товарищи!.. Чем и объясняется такое замечательное и гуманное решение командования снять рядовой и сержантский состав тысяча девятьсот двадцать шестого и тысяча девятьсот двадцать седьмого годов рождения с передовой ряда фронтов.

Сохранить от случайной пули, от слепого осколка… Кто из них не доучился на гражданке до семи классов средней школы – направить для дальнейшего прохождения службы в строевые части тылового расположения. Кто же имеет семь классов и больше – поедут обучаться в военные школы и училища различных родов войск! Понятно, товарищи?

Сидящий в первом ряду молодой, лысый шутовски провел по своей плеши ладонью и спросил:

– Разрешите, товарищ майор? А к нам это какое отношение имеет? Мы вроде все тут не двадцать шестого, не двадцать седьмого, а постарше… – И снова погладил лысину.

Все рассмеялись.

– Да вы что, Рубцов! – искренне возмутился замполит. – Как же вы не понимаете важности такого политического мероприятия?! Вот товарищ полковник из штаба армии специально приехал…

– Позвольте мне, товарищ майор, – сказал полковник.

Он встал из-за стола, нервно поправил сползающий халат и вдруг увидел стоящего у двери Кацубу.

– Вы почему стоите? Садитесь, пожалуйста.

Кацуба выпрямился по стойке «смирно».

– Садитесь, садитесь… Там есть свободное место, товарищи?

– Он садиться не может, – лениво сказал Рубцов. – У него сложное ранение в «мускулюс глютеус».

Все беспощадно заржали.

– Куда?! – ошарашенно спросил полковник у замполита.

Замполит наклонился и тихо пояснил полковнику, куда ранен Кацуба.

– Простите, пожалуйста, – сказал полковник Кацубе, и тот снова привалился к дверному косяку.

 – Товарищи! Скоро война кончится…

– Как же… – протянул кто-то.

И тогда невоенный полковник сказал вдруг с яростью:

– Война скоро кончится! Полгода… Восемь месяцев. Максимум – год! Тем, кто родился в двадцать шестом и в двадцать седьмом, сейчас семнадцать-восемнадцать лет. И их нужно беречь! Нельзя, чтобы мальчики погибали в окопах и умирали в госпиталях.