В окопах Сталинграда

Господи, опять этот черт.

Комбат снова скрывается. Слышно, как кого-то ругает. Возвращается.

– Ну ладно, все это чепуха. На ту сторону как-нибудь переберемся. Важно, как там…

Выясняется, что полк получил приказ к двум ноль-ноль закончить переправу, а к четырем ноль-ноль сменить почти не существующую уже на том берегу дивизию в районе «Метиз» – Мамаев курган. Сейчас уже час, а ни один батальон еще не переправился. На той стороне только саперы, разведчики и опергруппа штаба. Командир полка и начальник штаба, кажется, тоже там.

Главное, надо всю артиллерию – сорокапяти- и семидесятишести-, приданную батальону, к рассвету перетащить на передовую, на прямую наводку.

– Хорошо, – говорю я, – дашь мне две роты и пэтээровцев, а сам, с одной ротой, занимайся артиллерией. У тебя по скольку человек в роте?

– Человек по сто.

– Роскошно. Договорились, значит. Мне только точно место назначения дай.

– Да вот этот треугольник проклятый на карте. Откровенно говоря, я думаю, что там никого уже нет. В дивизии той человек сто, не больше.

Две недели на том берегу уже дерутся.

И он опять убегает с кем-то ругаться. Голос у него такой, что, вероятно, на той стороне слышно.

Приходит катер. Он маленький, низенький, будто нарочно спрятавшийся в воду, чтоб его не было видно. На буксире разлапистая, неуклюжая баржа с длинным торчащим рулем.

Катер долго не может пристать, пятится, фырчит, брызгается винтом. Наконец сбрасывает сходни. Длинной, осторожной цепочкой спускаются раненые. Их много. Очень много.

Сперва ходячие, потом на носилках. Их уносят куда-то в кусты. Слышны гудки машин.

Потом грузят ящики. Закатывают пушки. Топчутся лошади по сходням. Одна проваливается, ее вытаскивают из воды и опять ведут. Против ожидания, все идет спокойно и организованно. Даже комбата моего не слышно.

Мы отчаливаем, когда уже начинает светать, и сплошная масса, как казалось раньше, чего-то неопределенного за нашей спиной превращается в легкое кружево осинника. Мы стоим, вплотную прижавшись друг к другу.

Кто-то дышит мне прямо в лицо чесноком. Глухо стучит где-то под ногами машина. Кто-то грызет семечки, шумно сплевывая. Валега, облокотившись на шинель, перекинутую через борт, смотрит на горящий город.

– Большой он все-таки, – говорит кто-то за моей спиной, – как Москва.

– Не большой, а длинный, – поправляет чей-то мальчишеский голос, – пятьдесят километров в длину. Я был до войны.

– Пятьдесят?

– Тютелька в тютельку, от Сарепты до Тракторного.