Двадцатый год. Книга первая

Гения русского сыска, – пояснила она, заподозрив Ерошенко в невежестве.

Бася, заскучав, принялась рассматривать фасады. Страшновато было предположить, к чему там собирались готовиться пифия с Евбаза и собеседница Кости. Участь жертвы погрома даме явно не угрожала.

Ерошенко понемногу начинал терять терпение.

– Что дальше, товарищ женщина?

– Дальше будет то, что если вы не свернете в Жилянскую, то дойдете до Мариинско-Благовещенской, только теперь она Пятакова. Вы не скажете, это тоже сокращение?

Костя стиснул зубы.

– Это большевик, его убили. Два года назад, в Киеве. Саблей высверлили сердце. При Центральной Раде.

– Какая жалость. Мне тая ихняя Рада с самого начала не понравилась. А тот другой Пятаков, он ему не родственник?

– Брат… Дальше?

– Дальше вы пойдете вправо по Мариинско-Благовещенской имени Пятакова и, если не свернете на Караваевскую, Тарасовскую, Владимирскую и Кузнечную-нынче-Пролетарскую, то враз дойдете до Большой Васильковской. Вам куда там с барышней хочется?

– В сторону костела.

– Так вы поляки? То-то, я гляжу, нерусские. Тогда направо. Я жеж говорю, Петлюра скоро будет в Киеве.

* * *

Парадный подъезд дома на Большой Васильковской, как водится, был заколочен. Добрый человек в белом фартуке, сидевший на табурете под вывеской «Парiхмахерська», со свойственной южанам отзывчивостью растолковал обоим нерусским, по которой из черных лестниц они смогут подняться в нужную им квартиру. Костя учтиво поблагодарил за полезную информацию и, к Басиной радости, не спросил о загадочном языке на вывеске.

Войдя на прямоугольный, некогда зеленый двор – ныне от деревьев не осталось и пеньков, – Бася внезапно остановилась. На секунду прикрыла глаза.

– Ты слышишь?

Показала на одно из окон третьего этажа, точно зная – там квартира Старовольских. Ерошенко кивнул. В самом деле, невероятно. Здесь словно бы чувствовали, что сегодня, в этот апрельский день сюда придет Барбара Котвицкая. И устроили ей сюрприз.

– Знаешь, что это? – прошептала Бася.

– Шопен.

Спроси его кто-нибудь другой, Ерошенко был бы задет. Но когда с тобою рядом Баськино счастливое лицо… К тому же и она осознала свою бестактность.

– Я имела в виду, что именно.

Ерошенко прислушался к плывущим сверху звукам. Похоже на вальс, не обычный, конечно, под который танцуют, а шопеновский. Который слушают, закрыв глаза. Ответил апофатически:

– Не Marche Fun?bre, не Революционный этюд и не полонез as-dur – ля чего-то там.