Марьяна

Жив… – говорила и сама не верила этому, так как слышала, как почтальон Сивуха звал Марьяну, и видела на крылечке белый лист бумаги, который, наверное, и принес в дом беду. – Не все возвернутся   с   хронта. Тижола   война, но твой Сашко будет жить. А то как  жа? – Смахнув слезу, уже шептала что-то себе под нос, проклиная фашистов: – Ах, окаянные! Ах, звери! Нет на вас погибели… Нет на вас кары господней…

Тонкая рука Марьяны снова шарила на крыльце, пока не наткнулась на письмо. Подняла его к глазам – и в который раз разнеслось по всей округе:

– А-а-а-а-а!.

Бабка Фрося еще раз набрала ковшиком воды и вылила на Марьяну. Та вздрогнула, шевельнулась и, заваливаясь набок, сползла со ступенек крыльца в рыжую, выгоревшую от июльского солнцепека траву.

Охая и крестясь, бабка Фрося засеменила домой.

Через минуту-другую из ее покосившейся избы выскочил внук Женя, и его огненно-рыжая голова замелькала среди высоких подсолнухов в огороде, за которым несла свои мелкие воды речка Гнилопять и где Вилька ловил рыбу.

– Вилька-а-а! – еще издали закричал Женя. – Где ты? Откликнись!

– Я здесь, – отозвался звонкий голос из-за ближайших кустов. – Иди ко мне-е-е! Знаешь, сколько… – и осекся, увидев запыхавшегося и растерянного друга.

– Что, Рыжик, случилось? – спросил испуганно. – На тебе лица нет.

– Мамке твоей  плохо. Она  таво… Женька бы л крайне растерян. – Бабушка сказала, що письмо   прыйшло… – Веснусчатое лицо Жени скривилось: он сам готов был заплакать.

Прыгая на одной ноге, Вилька натягивал мокрые штаны.

– Какое письмо? Чего  выпучил  глаза, как  лягушка  на  кочке? Говори  ясно! Прибежал ведь!

– Не знаю… Бабушка послала за тобой.

– Бежим… Быстрее…

Вилька одним махом перелетел через небольшую канаву, где добывали масловцы на зиму торф, и помчался домой. За ним бежал Женя, не желая отстать от друга, и видел его тонкую высокую фигуру в синей майке, сильные руки, загорелую спину. Он любил его, как родного брата.

Открыв калитку, Вилька увидел маму: она сидела на земле около крыльца и тихо плакала. Рядом с ней топталась бабка Фрося с мокрым полотенцем в руках.

В несколько прыжков Вилька преодолел двор и склонился над матерью.

– Мамочка… Что с тобой? – Он обнимал ее за шею, поднимал руки, но они падали, как плети. – Что случилось? Ответь же!

Марьяна не отвечала.

– Она, Вилечка, зовсим негожа, – разогнувшись, сказала бабка Фрося. – Надоть к Павлинке Сидоркиной.