Марьяна

…Марьяна! Отними руки от этого письма! Не читай эту черную птицу, принесшую тебе черное горе. Не знал, не хотел Сивуха ранить тебя такой вестью. Если бы знал, не принес, а спрятал бы от тебя эту беду… Пусть ненадолго, но отвел бы ее, чтобы твой сын по-прежнему  для тебя жил и летал. Хотя бы недельку… Несколько дней… Хоты бы еще один денек… Один…

Развернув лист, Марьяна всмотрелась в подпись под текстом: Бизунов. Снова эта фамилия. Она помедлила, затем перевела взгляд на начало письма.

…Не читай ни одного слова, Марьянушка! Погоди! Наберись сил, чтобы от такой вести не умереть…

Протерев ладонью глаза, Марьяна начала сбивчиво читать:

«Дорогая  мама Вильчук! Извещаю Вас, что сегодня Ваш сын, а наш друг Вильчук Александр Ильич… Александр Ильич… – Сердце Марьяны тут же ойкнуло, прыгнуло вверх-вниз, срываясь со своего привычного ритма, перекрыло дыхание и застучало рывками, словно только что запущенный маховик.

Он раскручивался, набирая силу, делал обороты и вдруг застучал  резко и часто, причиняя нестерпимую боль, разрывая ткань в самом горле. Захватив ртом глоток горячего воздуха, пересохшими губами дочитала: – Вильчук Александр Ильич… в воздушном бою погиб… погиб… " – и маховик изо всей силы ударил ей в грудь, в голову, рубил сердце, мозг, кромсал и терзал тело.

– А-а-а-а! – закричала она, разрывая на груди платье. – А-а-а-а!

Этот крик понесся со двора по пыльной улице, колотил в окна и двери соседних изб и, подбитый страшным известием, затихал на окраине села.

Бабка Фрося, стоявшая у своих покосившихся ворот, услышав истошный крик соседки, торопливо заковыляла во двор Вильчуков.

Марьяна лежала на спине с закрытыми глазами и была очень бледна. Охая и шаркая старческими ногами, бабка Фрося отыскала ведро, зачерпнула ковшиком воды, плеснула в лицо Марьяны. Ее темные ресницы вздрогнули.

– Маръянушка, голубко, що с тобою? – Бабка топталась возле соседки, не имея сил поднять ее и посадить снова на ступеньку. – Окнись, дочушка, окнись…

Марьяна открыла глаза, наполненные болью и страданием, – и снова тишину разорвал ее крик:

– Сашенька-а-а… – Она хватала ртом воздух и шарила вокруг себя руками.

 – Ба-бушка-а-а, нет Сашка… Сына нет… – и опять жуткий голос, похожий на вой смертельно раненой волчицы, понесся по пустынной улице Масловки.

– Що ж ты, милушка, так голосишь? Чай, не на похоронах, – крестясь и шамкая беззубым  ртом, бормотала бабка Фрося. – Жив твой соколик.