Имперский раб

Яковы Синильниковы оба.

Замолчали. Невольники носили мимо них тюки. Яков свое уже переправил на берег, теперь загружали его струг бухарскими диковинами.

– Куда же ты этакое добро повезешь? Я чаю, не для Яика столько-то?

– Сейчас, пожалуй, и нет. Это верно. А куда? Россия ведь большая… Я, брат ты мой, аж до Петербургу вожу свой струг.

– Неужто туда? – изумился Ефрем.

– Да что ты все дознаешься? – подозрительно спросил Яков.

– Да так… – как можно равнодушнее сказал Ефрем и огляделся.

– Ну, ладно уж, говори, раб Божий.

Не бойся, на мне, чай, крест есть. – Казак распахнул ворот рубахи.

– Видишь ли, я родом из Вятки. Родители мои там. Поди, маются неведением обо мне, ежели сами живы. Передать бы через кого, что живой я…

– Тю-у, делов-то! Сказывай, как сыскать их. Я через купцов передам.

Ефрем рассказал, как найти его отца, что передать… Сходил к кострищу на берегу, нашел кусок тряпки и написал на нем: «Я живой, в Бухаре». Когда Ефрем сунул в руку казаку свое письмо, на берег вышел Шариф и увидел это.

– Нехорошо, купец! С моими невольниками тайное дело заводишь? – закричал он на Якова.

Охрана Шарифа подбежала к Ефрему и заломила ему локти.

– Успокойся, уважаемый, нет никаких дел тайных. Глянь, что на тряпице написано. Какой это грех, ежели отцу с матерью человек отписал, что живой он? Чтоб не печалились они…

Шариф недоверчиво посмотрел на казака, на Ефрема, на буквы на тряпке, сморщился и сказал:

– Дай мне, – казак отдал, – я потом прочту, а на словах его родным передай, что не хочет Ефремка домой ехать.

Пусть они к нему едут. Вместе жить будут.

Он велел отпустить Ефрема и ушел, смеясь. Его воины подхихикивали.

Утром следующего дня Синильников отплыл в Астрахань. Шариф приказал всем готовиться в обратный путь, а еще через день караван направился к Бухаре.

* * *

Прошли меньше половины пути, когда их в песках нагнали туркмены-разбойники. Застать бухарцев врасплох не удалось. Шариф был опытный воин. Он рассылал на пути конные дозоры.

Успели разложить вкруг снятые тюки и залечь за них. Ефрему велено было командовать ружейной стрельбой. Сотни три конников двумя лавами понеслись на бухарцев, на ходу пуская стрелы. Но первый дождь из луков вреда не принес. Вот тут Ефрем гаркнул по-русски:

– Пали-и-и!

Бухарцы, уже привыкшие к его командам, дали залп, потрясший воинов пустыни. Их кони от грома, огня и дыма в панике поворачивали, не слушаясь поводьев. Убитые и раненые усеяли песок.