Когда оживают легенды

Пожар за пожаром… Одни убытки! Вон как смотрит-то, зверь. Знаете, сэр, его имя со времен Сент-Пола будто выжжено у нас в мозгу. Охо-хо… Ну, а как вы, лейтенант? Что, тяжела служба?

– Мистер Адамс,– Джон не посчитал нужным отвечать на вопрос.– Мне необходимо переговорить с вами по очень важному делу. Вас, Роджер, я попросил бы тоже остаться.

– Одну минуту, сэр.

Адамс проковылял к столику, за которым сидели девушки, поставил перед мисс Мэдиссон поднос:

– Прошу, деточка, подкрепись этим. Три тысячи извинений, в дорогу я приготовлю что-нибудь посущественнее,– старик повернулся к дочери и “подпустил шпильку”: – А ты засиделась, крошка.

Полли с сочувствием взглянула на подругу. Дженни вздохнула и, раздраженно тряхнув кудрями, отправилась выполнять опостылевшую работу.

В ожидании старого Паркера Джон Бартон спустился по ступенькам веранды вниз и подошел к сержанту:

– Благодарю, Пирс, за исправную службу. Забирайте солдат и передайте полковнику Гринвуду, что всё идет по инструкции.

Сержант откозырял:

– Слушаюсь, лейтенант! – потом прокашлялся, как будто колеблясь, но всё же решился предостеречь: – Будьте, право, осторожнее с ним… Это сущий дьявол, сэр.

– Соблюдайте субординацию, сержант… Вы доложите об этом, когда вас спросят,– устало и без должной назидательности одернул младшего по званию Бартон.

Тот подтянул наметившийся живот:

– Слушаюсь, сэр. Разрешите идти?

– Идите.

– Есть, сэр.– Сержант вновь отдал честь и, развернувшись к отряду, зычно скомандовал: – Конво-ой! В седло! Возвращаемся в форт Фэттерман!

Измученные солдаты, скрипя зубами, но без ругани вскочили на лошадей. Фургон, поднимая клубы пыли, грохоча и сотрясаясь, развернулся. Кавалеристы двойками расположились вокруг него. Джон долго смотрел им вслед. Отряд, подобно змее, причудливо изогнулся среди выжженных трав и низкорослых деревьев. Поднятая им пыль, бурая, едкая, медленно оседая, превращалась в грязь на лице и во рту, застилала весь мир.

“Господи, когда же кончится этот ад? Скорее бы осень…” —с тоской подумал лейтенант. Ему было жалко измотанных солдат и лошадей, но еще больше – себя.

Он почувствовал, как болезненно заныли виски,– значит, к ночи непременно будет раскалываться голова. Пот струился по его сухощавым щекам, прямому носу, по волевому, слегка выдающемуся вперед подбородку, расплывался пятнами на воротнике мундира.