Захват

Вот именно: к тому что предатель родины, так скажем… да, да – он же, дополнительно лжец… В мучениках любит ходить. Как вам это нравится, Ларс?

– Нисколько.

– И, тем более мне. Что уж говорить о высоконравственном, – какая-то часть общества, сограждан – ворье. В будущем таких поприбавиться… И, также убийц. Новое чревато угрозами куда пострашнее; к нынешним, похоже на то штадтский обыватель привык.

(Нечто наподобие этого вещал, про себя тихвинец; повторно звучит).

– Сувантский, – продолжив, наместник, – пригородный житель, купец мог бы очевидно сказать: малый, что стоит перед вами, херре секретарь: прокурат.

Ларс, в недоумении: – Как?! То есть, прокурор?

– Не совсем. Аррениус, другой переводчик – лучший… к сожалению, болен там же, в деловом разговоре, в резиденс перевел это неизвестное нам с вами, варварское слово купца более доходчивым: плут… Стыдно! А еще секретарь. Трудно ли освоить язык сельщины восточных земель. Тоже мне страдалец нашелся, – продолжал лицедей, поглядывая в сторону Стрелки, топтавшегося подле ковра с видом беспричинно облаявшей кормильца хозяина, побитой собаки: – В обиженных приятно ходить! Шестидесяти далеров – мало? Деньги! порядочные… Ишь прокурат.

Сотен захотелось? Да, так? С лазутчиков соседней державы, опытнейших в мире, по-моему – с проезжих купцов сколько удалось получить? Бедненьким прикинулся!.. Ложь, маска – разобиженный вид. Сколько приобщили? итак?

– Выкладывайте, сдачу дадим; по-честному, по-братски поделимся, – ввернул секретарь.

– Помалкивайте, – Мёрнер: – Итак? Тысячи? Смелее, болтун.

Стрелка не ответил, вздохнув.

«Брех, ложное все то, что глаголет Карло, губернатор. Зачем? Суе возражать, бесполезно. Нечего и думать, тщета в чем-то перед ним оправдаться, убо не дает говорить. Только для тогой доставлен? – промелькнуло в мозгу третьего участника действа. – Сильники, что тот, что другой. Разница лишь в том, что писец – младший, у стола – потаковщик…»

Во изнеможении сил тюкается, – видел русак, взглядывая время от времени на сумрачный свет, в коем неразумная тварь муха рвется на свободу, вовне; окна, небольшие (стекло, чистое, – никак не слюда), потные – омыты дождем;

«Тужится, с тупою как днесь пахарь, подгородный мужик настойчивостью выбраться вон… По-божески бы надобно выпустить: животное, тварь.

Животное – всё то, что живет, любое, и по-своему борется, – подумал скользком третий – переводчик Дунаев, – стало быть: и звери, и мухи в комнате, и люди – животные… Легко говорить!..