Экстренный розыскъ

Тихон обалдело посмотрел на это и шепотом спросил у Али:

– А чевой это?

Она посмотрела на него, как на несмышленого малого ребенка, и, улыбнувшись, ответила:

– Марафет[45 - Марафет (жарг.) – кокаин.]. Причаститься не желаешь?

Он смущенно улыбнулся и отрицательно показал головой.

Веселье нарастало с каждой минутой. Дружно и задорно хором спели похабные частушки, и Тихон усердно подпевал, стараясь попасть в такт. Аля с Елизаветой начали танцевать загадочный танец, основным элементом которого было высокое задирание ног.

Семафор вышел в сени и принес еще четверть водки. Тихон обратил внимание на необычную походку: он шел с опушенными плечами и приволакивал обе ноги, казалось, что эти ноги живут отдельно, никому неведомой жизнью. Затем Иван, выпив рюмку, запел:

Идет он усталый, и цепи звенят;

Закованы руки и ноги.

Спокойный, но грустный он взгляд устремил

Вперед по пустынной дороге.

Полдневное солнце нещадно палит,

И дышится трудно от пыли,

И вспомнил он живо о тех, что пред ним

Дорогою той проходили.

Тоскою смертельною сжалася грудь,

Слезой затуманились очи…

А жар все сильнее, и думает он:

"Скорее бы холода ночи!.."

Нагрелися цепи от жгучих лучей

И в тело впилися змеями,

И льется по каплям горячая кровь

Из ран, растравленных цепями.

Но он терпеливо оковы несет:

За дело любви он страдает,

За то, что не мог равнодушно смотреть,

Как брат в нищете погибает.

Голос у него был неплохой, пел он с душой, и было видно, что все, о чем он поет, ему хорошо известно.

Когда он закончил, все утерли слезы и дружно выпили за тех, кто сейчас на киче парится[46 - На киче парится (жарг.) – отбывает наказание.].

После жалостливой песни и под воздействием кокаина веселье несколько поутихло, и начались разговоры о том, как сделать поддержку на этапе какому-то Сереге Жуку, который, в общем-то, правильный парень, но из-за своей марухи[47 - Маруха (жарг.) – подруга, любовница.] погорел.

Семафор глянул тяжелым взглядом на девок, сказал:

– Всю жизнь понять не могу, чего от вас больше: пользы или мороки?

– Конечно пользы, Семафорушка.

Кто вас, усталых, приголубит и обласкает? – ласково обняв его, проворковала Елизавета.

– И то верно,– вздохнул Семафор и, наколов на вилку маленький соленый огурчик, внимательно осмотрел его и с аппетитом съел.

– Однако время позднее, пора ложиться,– широко зевнув, произнес Антон.– Девоньки, гостям нашим постелить не забудьте.