Экстренный розыскъ

– Где ты Тихон, ладонь рассадил? – спокойно, не повышая голоса, но с каким-то внутренним напряжением спросил пристав.

Тихон, проследив за взглядом, обмер, и холод волной пронесся по его телу. На лежащем белом полотнище ярко алели кровяные пятна.

– Это мы Ермолая-старосты молотилку латали, – вдруг неожиданно сказал кузнец. Я ему говорю: держи крепче зубило, шплинт выбивать буду, а он ворон считает, вот и досчитался. Хорошо хоть кость целая.

– Аккуратней надо, – сквозь зубы процедил пристав, пристально глядя на Тихона и его отца.

 – Так и калекой можно остаться, – добавил он, не сводя внимательного взгляда.

Бабы начали раздавать кутью, и все потихоньку стали расходиться.

– Надо бы помянуть по православному обычаю, – сказал кто-то, и мужики дружно пошли в трактир.

***

Вечером, когда сели ужинать, отец неожиданно спросил:

– А где ты все ж руку рассадил?

– Когда молотилку делал, ты же знаешь, – буркнул Тихон, не отрывая глаз от миски.

– Я-то знаю, да вот Лавр, боюсь, не знает, нехорошо он как то на тебя смотрел, – сказал отец, и, помолчав, добавил:– В трактире мужики говорили, что какую-ту руку кровавую на стене в Дарьиной хате нашли, доктор ее своим ножичком шкрябал, да в склянку ссыпал.

– Не знаю, чего он там шкрябал, я молотилку майстрачил.

– Ну, добре, коли так, – примирительно сказал отец.

Тихон не мог дождаться, когда стемнеет. Как только на небе зажглись первые звезды, и брехливые станичные псины, наконец-таки, угомонились, он помчался к Митричу.

В небольшой покосившейся избе ставни были закрыты, а окна изнутри были завешены старыми мешками. Прикрученный фитиль керосиновой лампы тускло освещал только небольшой круг стола, на котором лежала четвертушка ситного и оловянная миска с вареной картошкой.

Внимательно выслушав, Митрич взял картофелину, обмакнул ее в крупную соль, горкой насыпанную на обрывке газеты и положил в рот. Тихон, не отрываясь, смотрел на него. Прожевав и вытерев губы, тот произнес:

– Уходить надо.

Лавр, он сукин сын, въедливый. До всего докопается. Если сразу не заарестовал, значит сумлевается еще, ночь подумает, а поутру, чтоб сумления свои развеять, он поведет тебя в больницу. Там Ромуальдыч чикнет иглой в палец и будет твою кровь смотреть: – та или не та. Тут нам и кранты.

Он положил обе руки на стол, нагнулся вперед и, глядя Тихону в глаза сказал:

– Уходить надо.

Помолчал и добавил:

– Сегодня ночью, немедля.