Быть добру. Перед рассветом

А БТР продолжал отрабатывать предполагаемую точку, откуда стрелял снайпер.

Сивоконенко повернулся в сторону выстрела, боль на его лице сменилась суровым, жестоким, беспощадным взглядом.

– Тварь, уничтожу, – сквозь зубы процедил он.

К Богу взывают души

Юра с Леной ехали на чёрном грязном внедорожнике обратно в Донецк. Они оба молчали со слезами на глазах. Много чего они уже успели повидать за эти восемь лет украинского террора, но привыкнуть к смерти детей невозможно. У обоих перед глазами стоял маленький мариупольский мальчик, не донёсший полбуханки хлеба домой.

Петя остался там, на этом изрешечённом, грязном асфальте, словно символ того, что ждёт всех, кто не подчинится преступной власти.

– Как их вообще земля носит? – не выдержав, нарушил молчание Сивоконенко.

Елена не отвечала. Ком в горле не позволял. Если она скажет хоть слово – разрыдается громким плачем.

Подъехав к своему офису СВД «Беркут» на бульваре Шевченко, Сивоконенко заглушил двигатель и вышел из машины.

Елена вышла следом за ним. Они в очередной раз отвезли гуманитарку в Мариуполь, и, уставшие и подавленные от случившегося, медленно шли внутрь здания.

– Юрий Викторович, вас Скобцов ждёт, – улыбнулась секретарь, но тут же убрала улыбку с лица, поняв, что шеф не в духе.

– Кто? – спросил Сивоконенко на автомате, поскольку мышление временно отключилось после эмоционального взрыва.

– Поэт Владимир Скобцов, – рапортовала помощница.

– Юра, привет, – услышал Сивоконенко знакомый голос и повернулся в его сторону.

– Володя, здравствуй, – обнял друга Юрий, – Мы из Мариуполя только вот с Леной вернулись. Пойдём в кабинет.

Юра достал из сейфа три стопки и полбутылки коньяка. Начав наливать, он заметил, что руки слегка трясутся от утренних событий, из-за чего присутствующие услышали лёгкое частое постукивание горлышка бутылки о края стопок.

– Царствие Небесное тебе, Петя, ты в лучшем мире, – сказал Сивоконенко, и присутствующие, не чокаясь, залпом выпили обжигающий напиток.

На вопросительный взгляд поэта, Сивоконенко рассказал о горьком событии.

Все вновь взгрустнули, усевшись на диван. Молчание прервал Скобцов, начав внезапно декламировать свои стихи.

Гул синевы высокой

В землю вошёл по локоть.

Если закроешь окна,

В окнах не будет стёкол.

Если закроешь уши,

Будешь ты слышать кожей.

К Богу взывают души,

Ты их услышишь тоже.

Если чиста рубаха,

То не страшна разлука.