Жернова судьбы

Наследство поделите на две равные доли… у него такие же права, как и у тебя… Это было последней волей твоего отца… и моей…

Она с неожиданной силой сжала руку сына:

– Саша… крестись на образа и клянись, что исполнишь нашу волю!… Клянись… – она закашлялась и стала задыхаться, но глаза неотступно следили за юношей. Саша повернулся к иконам, перекрестился, скривив рот, и сказал:

– Клянусь!

– Да будет воля твоя… – пробормотала Елизавета Владимировна. – Позови исповедника…

Но священник не успел выслушать исповедь: барыня впала в беспамятство, взор её помутнел, она ничего не слышала и не понимала.

Пролежав несколько часов, она тихо скончалась, так и не успев покаяться в своих грехах.

Когда во всеуслышание объявили, что Елизавета Владимировна преставилась, среди дворовых воцарилось горестное молчание. Они знали, что теперь их жизнь изменится раз и навсегда и что перемены эти далеко не к лучшему…

Ванька, узнав о кончине своей покровительницы, не проронил ни слезинки, они все запеклись в его сердце.

Он ясно понимал, что его мир разрушился и что грядущее в лице молодого барина уготовит ему только страдания.

В душе Пульхерии, которая слышала всю исповедь барыни, затеплился крохотный лучик надежды.

На третий день Елизавету Владимировну похоронили в семейном склепе, где уже покоилось тело её мужа и двух сыновей. Саша устроил богатые поминки, пригласив всех, кто знал покойницу, таковых оказалось достаточно. Крестьянам тоже было выставлено угощение и объявлены выходные до девятого дня.

Дворне такой привилегии не досталось: работы в поместье было как всегда много.

Сразу после похорон барин вызвал к себе Ваньку и холодно сообщил, что он снимается с должности управляющего и отправляется работать в конюшню. Жить, естественно, будет там же, в смежном помещении, где живут все конюхи. Ванька чего-то подобного и ожидал, поэтому даже не удивился. С поклоном сказал: «Слушаю, барин», – и пошёл переселяться.

– Одёжу оставь, а сапоги сымай, – поигрывал плёткой Федька, как тень, следовавший за Иваном и наблюдавший, как он собирается.

 – Перья, чернила да книги тебе теперь не понадобятся, да, стихоплёт? – ухмыльнулся он.

– Фёдор, – парень медленно обернулся, движения пока давались ему с трудом, он остерегался резко поворачиваться, – тебе-то что за корысть во всём этом, не пойму? Что за радость мучить людей?

– А тебе и понимать не надо, – улыбка вновь покривила губы Федьки.