Жернова судьбы

Всё он вспоминал Пульхерию, как она приникла к нему всем телом в купальне, как он потерял голову от нахлынувших чувств и чуть не совершил то, что уж не поправить…

– Нет, матушка, не присмотрел, – только и сказал.

– А работа тяжела была? Я чаю, ты зубы сцепил, упрямец, и помереть решил прямо там, на поле, но не сдаваться?

– По первости тяжеленько было, потом втянулся.

– Так я и думала, – барыня села за стол. – Ты не пасуешь перед трудностями, милый, это самое ценное в тебе. Так вот, – неспешно продолжила она, – жить будешь теперь в комнате рядом с эти кабинетом, чтоб всегда у меня под рукой был.

– Да, Елизавета Владимировна, всё понял.

– Хорошо. В твоём распоряжении вся книжная премудрость, читай, учись, никто мешать не будет.

– А… – запнулся Ванька. – А как же барин? Ему кто служить будет?

– Это уж не твоя печаль, твоё дело – науку постигать.

– Как скажете, матушка.

– Одежду тебе надо другую, эта в плечах трещит, да сапоги справим. В лаптях да босым ходить не по чину тебе. И вот что, Ваня…

– Что, матушка?

– Поскольку занят ты теперь будешь, нужен тебе помощник: в комнате прибрать, одежду почистить, воды принести. Учить его будешь всему, что сам знаешь.

– Матушка, Елизавета Владимировна, да я сам! – всполошился парень.

– Сам да не сам! – строго сказала она. – Надо так! Не спорь! Лучше подумай, кого из казачков в обучение возьмёшь.

Молнией промелькнули мысли, и Ванька опустился на колени, почти сравнявшись в росте с сидевшей барыней:

– Елизавета Владимировна, ангел вы наш, явите свою милость! – и замолчал, холодея от своей дерзости.

– Ну что такое, говори! – улыбнулась она.

– В той деревне есть семья одна… без кормильца. Отец погиб, три года назад сорвавшись с церкви, которую строил у нас, помните?

– Да, припоминаю, Иваном его звали, – погрустнела барыня. – Справный мужик был и мастер отменный.

– У него семья осталась: вдова и пятеро сирот.

– Пятеро?! – барыня прижала ладонь ко рту. – Я и не знала… И что они?

– Они в бедности живут. Старшому шестнадцать, он неумеха ещё, малым десять да шесть – Аксютке и Стёпке, а малышам-двойняшам, Дашке да Пашке, четыре годочка, – заторопился парень. – Бьётся она как может, словно рыба об лёд. У мира помочи не просит, всё сама. Гордая. Вольная была, да вышла замуж за крепостного и волю потеряла.