Зверь выходит из вод

– Опять-двадцать пять! Так что же при нем не так?

– Це життя раба. А життя раба – не життя, а iснування. Людина гiдна не нiкчемного животiння, а справжнього життя – насиченого, цiлiсного, життя, що виражае його потребу в особистому зростаннi. Проте, радянська людина навiть не особистiсть. Вона лише механiзм жорстокоi системи, гвинтик, що функцiонуе. Одиниця. Безсловесна i покiрна. Зацькована, нiкому не потрiбна, беззахисна. Безсловесна i покiрна. Раб, одним словом.

– Глупости какие. Человек – существо социальное.

Ячейка общества. А социалистическое общество дает каждому по возможностям, и от каждого по потребностям.

– Що ж, мушу вас запевнити, у людинi набагато бiльше звiриного, анiж нам цього хотiлося би.

– Что вы такое страшное говорите? – усмехнулся Михалыч.

– Так, саме так. Ми i е тварини. Лише одягнутi у костюми.

– Вы сами тоже считаете себя животным?

– Не мае значення, як я вважаю. Факт залишаеться iсторично доведеним.

– Раз вы так ударились в дарвинизм, то при чем тут тогда советский строй?

– Це протиправний, антигуманний режим.

Людина, як i будь-яка жива iстота, любить свободу. У неволi вона перетворюеться на аморфну, тупу, керовану масу. Я хочу жити у свободi, а цей режим душить будь-якi прояви свободи.

– И как вы это можете доказать? – заинтересовался Михалыч.

– Те, що я беззахисний сиджу перед вами – вже доказ. Те, що мене запроторили, як я розумiю, в психiатричнiй лiкарнi, i насильно тут утримують – вже тому доказ.

– А вы что, считаете себя здоровым?

– Так, вважаю.

І я вимагаю дотримання моiх людських прав.

Михалыч, шумно отодвигая стул, встал, потянулся. Что-то в его обрюзгшем, дрябло-пузатом организме пробурчало. Зашагал, заложив руки за спину. Вид у него был задумчивый, благожелательный. Вот-вот казалось, что он начнет насвистывать мелодию.

– Знаете, милейший, не получается, – мягко произнес Михалыч. – Спорно ваше убеждение, так сказать. Если мы выйдем на улицу и спросим у первого встречного гражданина – в свободном он государстве живет или нет – он ответит, что в свободном.

– Звичайно, вiдповiсть. Тому що боiться.

– Боится? – наивно удивился доктор.

– Так, боiться. Повертаючись до наших азiв, що вiльнодумство караеться, вiн вiдповiсть так, як того потребуе почути режим. Інакше його буде покарано.

– Вас послушаешь, так оторопь берет, – возмутился Михалыч. – Будто мы прямо в тюрьме какой-то живем.

– Саме так. У тюрьмi, – широко улыбнулся пациент.