Севастопольская страда

Корнилов понимал, что этот клочок сознательно разыскивался князем довольно долго только затем, чтобы овладеть собою – остыть, поэтому он не говорил ни слова, только дышал тяжело и глядел в глаза князя не мигая.

– Я наметил пять старых кораблей и два фрегата, – старался говорить теперь уже совершенно спокойно, разглаживая пальцами скомканную бумажку, князь. – Корабли: «Уриил», «Селафиил», «Варна», «Силистрия» и «Три святителя»… Фрегаты: «Флора» и «Сизополь»… Экипаж этих судов – почти три тысячи человек – расписать на бастионы.

Опустив лорнет, Меншиков протянул бумажку Корнилову, говоря при этом отходчиво:

– Я вас вполне понимаю, Владимир Алексеич: вы хотите соблюсти честь Андреевского флага, – но разве я занят тем, чтобы нанести ему бесчестье?

– Вы просто его спускаете, ваша светлость, спускаете перед флотом союзников без боя! – резко сказал Корнилов.

Меншиков вздернул нависшие брови.

– Как так – спускаю?.. Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

– Отдаю.

Двое высоких, узкоплечих, упрямых, оба с золотыми аксельбантами, свободно висевшими над впалой грудью у каждого, они стояли друг против друга, пронизанные нервной дрожью.

– Вы-ы… этот приказ мой… выполните… если обстоятельства заставят меня… вновь отлучиться из города? – с усилием, хрипло и негромко спросил, наконец, Меншиков.

– Нет, не выполню! – так же тихо ответил Корнилов.

– Та-ак?.. Тогда вы… вы можете отправляться отсюда… в Николаев… К своему семейству… В Николаев! На новое место службы!

С криком, Меншиков заметался по обширной столовой, потом неожиданно, быстро, широко и легко шагая больными длинными ногами, направился к двери, отворил ее срыву, приказал:

– Ординарца ко мне! – и вышел.

Корнилов слышал, как затопало несколько пар ног по деревянной лестнице, потом – голос князя: «А-а, это вы очень кстати явились, лейтенант! Я хотел послать ординарца, мичмана Томилина, но вы сделаете это лучше.

Нервными пальцами Корнилов рвал в это время в мелкие клочки бумажку, данную ему князем, и смотрел в окно на рейд, где, не подозревая о своей участи, привычно стояли на местах обреченные на бесславную гибель от своих же моряков корабли.