Бессмертная рать

Каждый задумался о своем. Молчание длилось несколько минут. Наконец сам мальчик спросил:

– Товарищ командир, а вы и правда едете фашистов бить?

– Правда, мальчик. Уже скоро встретимся с ними.

– Тогда берите. Для таких не жалко. Берите, только ведро верните.

Мальчик напрягся, поднимая ведро к вагону.

– Не надо. Зачем? Да и без бинтов мы, сам видишь, – попытался пошутить Лещенко, но в горле у него запершило, и он, сглотнув конец фразы, кашлянул.

– Берите, я вам верю. А мамке скажу, что раненым отдал. Берите же, тяжело держать.

Никто не протянул руку к ведру.

– Оставь, мальчик. Подожди, наверняка эшелон с ранеными придет, – Краснов также как и Лещенко говорил с трудом. Горло сдавили спазмы. Как у него можно что-то взять?

– Товарищ командир, берите. Некогда мне тут торчать. Надо домой возвращаться, мамке помогать. Берите уже, некогда мне.

– Подожди, мальчик. Сенцов, где мой мешок, опять переложил куда-то? – строго спросил сержант, уйдя вглубь вагона.

– Не перекладывал я. Разве чуть-чуть подвинул только, – начал оправдываться боец.

– Чуть-чуть, – передразнил его Лещенко. – В другой угол переложил, это чуть-чуть, по-твоему?

– Я …

– Ладно, нашел уже. На, держи, – Лещенко протянул мальчишке банку с тушенкой. – Держи, что стоишь? Меняемся.

– Не, тогда мамка точно заругает. Еще и ремня даст. У солдат нельзя брать. Так-то. А огурцы берите, и побегу я. Вон, паровоз уже идет сюда. Как бы меня не изловили тут.

Мальчик опять протянул ведро. Лещенко взял его, высыпал в углу вагона и вернул мальчику.

– Спасибо, малец. Мы потом разделим меж себя. Спасибо. И мамке «спасибо» передай.

– Передам. Вы только гадам этим наваляйте хорошенько. За папку Андрея, за других. Уже несколько дяденек хороших из нашего села убило. Обещаете?

– Обещаем, не переживай, малый. От всех говорю: «обещаем». Верно, братцы? – Лещенко обратился ко всем. «Верно, обещаем», – раздались в ответ голоса.

Состав вздрогнул – меняли паровоз. Малый взял ведро и, помахав рукой, побежал восвояси.

Бойцы проводили его взглядами и стояли, молчали. Только что каждый из них дал клятву, может, самую суровую во всей своей жизни: надавать гадам. Никто из них даже не задумывался над тем, чего будет стоить исполнить эту клятву. Они знали, что исполнят ее, несмотря ни на что. Надо только доехать до фронта, а там дать волю своим чувствам, выпустить накопившуюся злость, отомстить. За всех, за все.

Лещенко, чтобы отвлечься от этих мыслей, стал раскладывать огурцы.