Овернский клирик

Пока мы шли, калачи умудрились каким-то образом исчезнуть, оставив меня без того, что в Кодексе Юстиниана называется «корпусом улик».

– Ну, брат Петр, – начал я, сделав вид, что ничего не заметил, – видели ли вы скульптуры в храме Святого Константа? Понравились ли они вам?

– Ум-м-м… – нормандец, судорожно проглотив последние остатки «корпуса улик», быстро вытер рукавом ризы лоснящиеся губы. – Скульптуры… Они понравились… Они красивые!

– Хорошо, – кивнул я, соображая, сколько «Верую» и «Радуйся» придется прочесть парню перед сном.

– Только я их не видел! – возопил Пьер. – Я не быть… не был в соборе! Я был на…

Слово «рынок» никак не вспоминалось, и нормандец наконец выдохнул:

– Торжище!

– «И войдя в храм, начал выгонять продающих в нем и покупающих, – бесстрастно прокомментировал Ансельм, – говоря им: написано: «Дом Мой есть дом молитвы…»[21 - Мк, 19, 45–47.]

– Брат Ансельм, – предостерегающе заметил я. – Я вас предупреждал: не судите! Ибо и у вас могу спросить, понравились ли вам изваяния в храме Святого Константа?

По лицу итальянца мелькнула пренебрежительная усмешка:

– По-моему, скульптор работал исключительно зубилом.

Я вздохнул. Брат Ансельм неисправим, но в соборе явно побывал.

– Ладно, братья, – подытожил я. – Да воздастся вам за грехи вольные и невольные, причем в ближайшее же время. Что слышали?

– Ну, это… – Пьер, видимо, окончательно успокоился.

– Очень глубокое наблюдение, – согласился я. – А что еще?

– Ну, ловят этого… жинглера.

– Жонглера, брат Петр, – поправил Ансельм. – Какого-то Тино Миланца, который обокрал ризницу в соседней деревне. Только не ловят, а уже поймали. Ищут его дочку Анжелу…

– Знаю я этих жонглеров, – Пьер махнул ручищей. – Первые воры! Вот в нашу деревню пришел как-то раз один…

– Помолчи! – перебил разговорившегося нормандца Ансельм, и тот послушно умолк, не досказав своей поучительной истории.

Я уже давно заметил, что итальянец уверенно взял командный тон в разговорах с Пьером. А ведь добродушный северянин старше его лет на десять! Но в брате Петре до сих пор жив крестьянин, привыкший безропотно сносить обиды от господ. А вот брат Ансельм…

– Отец Гильом! – начал он, быстро оглянувшись, словно опасаясь неведомого соглядатая. – Арестованных из Памье в Тулузу не привозили.