Утром пошел снег

Просто чувствую так его снимки, и делюсь мыслями.

Эта история произошла совсем недавно, в 21-м году.

Больничный коридор. Идем с каким – то санитаром. Все палаты открыты. Глаза не спрятать. Боковым зрением вижу: на пути, по стенам торчат спиралевидные фигуры – это люди – спирали, от болезней люди превращаются в спирали.

– Нас потеснили. Ковидников много навезли.

Веет нечистотами.

– Сюда.

Вошли. Встали.

– Здрасьте.

– Здрасьте.

Его кровать.

Не верится, – вчера здесь лежал отец. Еще вчера. Еще теплая после него кровать.

– Ночью санитары вынесли…, в морг, – голос, будто запись включили, могут включить вторично, если что – то непонятно. Если что – то непонятно…

Очки на тумбочке.

– Сняли, чтобы не разбились, когда выносили.

«Он объясняет почему с умершего человека сняли очки. Бред какой – то. Отец в них часто засыпал. В последний раз упал с велосипеда, а очки на носу так и остались, не разбились, и вот лежат, может ждут хозяина, когда он вернется».

– Звините (кто – то выговорил слово без «и»). Вы слышите?

– Веселый был.

– Что?

– Веселый был, – повторяю свою фразу.

И жду. Санитар оглядывается. А я с кроватью продолжаю беседу.

– Смешно как – то носил.

– Что?

– Очки смешно носил.

Очки на тумбочке начали меня приветствовать, будто они дальше читали книгу на которой лежали.

Беру очки в руки. Левая душка сохранила свой изгиб, а правая убежала куда – то.

– Тут вещи на тумбочке, заберите. – И в сторону: —Лена! – И ко мне: —Мне пора идти. Вы тут сами.

Ушел санитар.

– Ну, давай обниму, сын, – его голос с того вечера, когда забирали на «скорой», вывозили с подъезда на коляске для сидячих больных.

Сидел худой. Одуревший. Растерянный.

– Ну что ты, с кем не бывает. Так прощаешься, будто навсегда, – мои неуверенные слова, а точнее, мое вранье. Против диагноза не попрешь.

А сам думаю, а почему не соврать. Ведь батя, когда у меня открылся собственный антикварный магазин, сказал: «я в тебя верил» и это было таким бесстыжим враньем, после ругани и ремня в детстве.