На Суворовской площади

С безымянных высот

лупят в нас, не таясь.

Поднимаемся в рост,

отвечаем огнём,

между огненных звёзд

по Вселенной идём.

И краснеют снега,

и дробится скала.

Смерть в горах дорога –

жизнь такой не была.

Нас в горах не найдёт

запоздавший приказ,

и никто не придёт

и не выручит нас.

Погибает десант,

погибает навек.

…Погодите, я сам,

это – мой человек,

это мой ДШКа,

это мой разговор,

я дойду до стрелка,

он не спустится с гор…

Нас засыплет метель,

нас завалит скала.

Смерть мягка, как постель,

жизнь такой не была.

Мы в объятьях сплелись,

мы навеки родня.

Пусть продолжится жизнь

без него и меня.

Нюрка

Плачет Нюрка, живая душа,

слёзы с кровью смешались на лапах.

Ах, как Нюрка была хороша –

самый тоненький чуяла запах.

Плачет Нюрка, а птица летит,

боевая железная птица.

Плачет Нюрка, себе не простит.

Но ведь плачет. И всё ей простится.

Гладит Нюрку родная рука.

Ей лизнуть бы хозяйскую руку:

так знакома она, так легка,

обречённая Нюркой на муку.

Вертолётный врезается пол

в иссечённое Нюркино тело.

…Сотню раз она чуяла тол,

а в сто первый – чуть-чуть не успела.

По загривку прошёл холодок,

когда запахом сбоку пахнуло,

но на тонкий стальной проводок

по расщелине лапа скользнула.

И взметнулся огонь из камней,

и запахло железом калёным,

и хозяин, идущий за ней,

опустился на землю со стоном.

И ползла к нему Нюрка, ползла,

и лизала его, и лизала,

и хрипела – на помощь звала,

и глазами всю боль рассказала.

Подбежали к сапёру друзья,

обмотали бинтами сапёра.

Он сказал: «Мне без Нюрки нельзя». –

«Нет, – сказали ему. Это горы…»

Вертолёт прилетел поутру,

их вдвоём погрузили в машину.

«Ты не плачь, Нюрка, я не умру,

ты не плачь, я тебя не покину».

Но плачет Нюрка, живая душа…

Ах, пуля, конечно же, дура…

Ах, пуля, конечно же, дура,

но это ещё ничего…

Пьёт штабс-капитан из главпура

с корнетом из Войск ПВО.

Кремлёвские звёзды в оконце

опять обратились в орлов,

восходит трёхцветное солнце

из красных, советских углов.

В музейном Успенском соборе

гремит литургия опять…

И значит, за Чёрное море

нам скоро пора отплывать.

Сбежится с окраин Союза

орда голопузых господ,

стреляя в осевший от груза

ооновский наш теплоход.