В девяти милях от жилища дьявола

Жди очереди на эвакуацию. Сейчас надо разбираться с живыми.

– Типа этого фаллоса? Так ты разбираешься? Не говори со мной как с ребенком.

– Так не веди себя как ребенок.

Вера стиснула зубы и хотела уже выйти, но вдруг сорвалась – шагнула к цветку и одним движением выдрала из горшка.

Герман по инерции еще несколько секунд лил удобрение, затем моргнул и замер. Вера подняла растение выше, словно воин, который демонстрировал сердце, вырванное из груди врага, но Герман только устало вздохнул. Вера засопела и, роняя комья земли на новенький линолеум, ринулась прочь из кабинета.

Мелькнули дева-референт, холодный коридор, провонявший хлором. Какая-то лестница, какая-то дверь. Сердце колотило в ребра, лицо пульсировало, горело. Правая рука до скрипа перчатки сжимала несчастное растение, и, едва Вера это осознала, чужие пальцы разжались и фаллосоподобный цветок вырванной рукой шлепнулся на пол.

Веру передернуло от этого сходства в звуках. Она снова куда-то пошла – прочь, прочь, – пока не оказалась в корпусе прозекторского отделения.

Внутри обнаружился божий одуван лет семидесяти, и Вера решилась на последнюю попытку:

– Я не из полиции, вообще ниоткуда. Он вчера приходил ко мне, а потом, уфф, умер, а я… я так не могу, как те мешки. Я заплачу, просто успокойте меня и скажите, что все сделаете с ним по-человечески. Я звонила в штаб-эвакуации, но там какой-то идиот. Я просила на посту, но… Вы сделаете? Я заплачу – тысячу, две, три.

Вера достала кошелек и посчитала деньги.

– С собой пять тысяч шестьсот пятьдесят восемь и 70 копеек, но остальное я привезу. Или перечислю. Или…

Лицо Лидии Михайловны, прежде удивленное, слегка подобрело.

– Золотце, это тебе руку Герман Минович пришивал?

Вера неопределенно повела плечами.

– Ясненько. Выходит, ты миротворец?

Стало неуютно. В голове мелькнула картинка: почернелая воронка, на дне которой – отдельно от Веры – валяется рука.

– Это… это журналисты придумали.

– Ясненько. Ясненько. Ну что… тысяч за семь я все устрою.

Веру сумма ошеломила.

– Нет. Тогда не надо, – она вспомнила лежачий танец незнакомца. – Или… Ну… Господи, я не знаю. Десять.