Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа

За ней следовал низенький, толстенький господин в голубых очках, в котором Баккара, наверное бы, узнала того мнимого доктора, которого она увидела около себя четыре года тому назад в день ареста Фернана Роше.

– Все ли у тебя готово? – спросил ее сэр Вильямс.

– Конечно, все.

Тогда сэр Артур и его мнимый кучер при помощи толстенького человечка вынули Фернана из кеба и осторожно внесли в комнаты.

Затем сэр Вильямс перевязал его рану и, оставив его на попечении Тюркуазы и мнимого доктора, вернулся на бал, где добрался до оконного проема в стене и там спрятался.

Отсюда он мог видеть все и вместе с тем оставаться незамеченным.

Прежде всего ему бросился в глаза молодой граф де Шато-Мальи, танцующий с Эрминой, потом старый герцог, любезничающий с госпожой Маласси, и, наконец, Шерубен, танцующий вальс с маркизой Ван-Гоп.

Когда Фернан Роше пришел в себя, он увидел, что находится в прелестно убранной комнате.

Около него находился маленький толстячок, в котором раненый сразу предположил доктора.

Толстячок взял его за руку и попробовал пульс.

– У вас небольшая горячка, – сказал он. – Что, вы чувствуете боль?

– Немного, – ответил раненый и при этом сделал резкое движение.

– Вам надо лежать, не шевелясь, – заметил ему тогда мнимый доктор.

– Разве я опасно ранен?

– Нет, я думаю, что вы пролежите не больше недели.

– Вы мне позволите спросить вас кое о чем?

– Сделайте одолжение.

– Где я? В больнице?

– Нет.

– Так где же?

– Я не могу сообщить вам по поводу этого ровно ничего.

– Моя жена?!

– Не знаю; блондинка небольшого роста, но очень хорошенькая собой.

– Это не Эрмина, – заметил тихо раненый. – У кого же я?

– Право, не знаю.

– Здесь, кажется, нет никого из мужчин?

– Нет.

– И вы не знаете, кто эта дама?

– Я не знаю ее имени, так как при мне ее ни разу не называли.

– Странная тайна, – подумал раненый.

В это самое время Фернан услышал легкие шаги по ковру и увидел перед собой молодую женщину, которая произвела на него особенное впечатление.

Женщина, бывшая перед ним, была прелестным созданьем красоты.

Черное бархатное утреннее платье на голубой подкладке увеличивало еще больше очаровательную белизну ее рук и шеи, а томная меланхолическая улыбка, свойственная женщинам, испытавшим уже горе в жизни, мелькала на ее прелестном личике.