Величайшее благо

– Глава английской колонии, надо же! Ну, я ему покажу, кто тут глава. Пусть только попробует командовать моими людьми.

Гай и Кларенс обменялись улыбками.

– А если будет вторжение, если нам придется бежать – то куда? – спросила Гарриет Инчкейпа.

– В Турцию, видимо, – ответил он, всё еще досадуя.

– А оттуда?

– Что ж. – Голос его смягчился. – Через Сирию и на Ближний Восток. – Он снова заговорил в прежней шутливой манере, но с явной неохотой. – Или же мы можем предпринять небольшой пеший поход через Персию и Афганистан прямиком в Индию.

Кларенс выпятил нижнюю губу и, чуть помявшись, заметил обыденным тоном:

– И всё же ситуация серьезная. Я сегодня встретил Фокси Леверетта, и он посоветовал мне не распаковывать чемоданы.

– Тогда они у вас так и будут стоять запакованными, – отмахнулся Инчкейп, словно от надоевшей школьной перебранки.

Миниатюрный официант притащил им гору бутылок, стаканов и тарелок и, громко пыхтя, накрыл на стол.

Подняв взгляд, Гарриет увидела, что Кларенс смотрит на нее в упор. Он тут же отвернулся, но теперь она обратила на него внимание. Его длинное, узкое лицо с длинным же носом показалось ей неудовлетворительным. Неудовлетворительным и неудовлетворенным. Пока она разглядывала Кларенса, он вновь украдкой посмотрел на нее, и они встретились взглядами. Чуть покраснев, он снова отвернулся.

Гарриет улыбнулась сама себе.

– Я пригласил Софи присоединиться к нам, – сказал Гай.

– Интересно – зачем, – пробормотал Инчкейп.

– Она очень расстроена из-за войны.

– И, надо думать, полагает, что войну объявили только для того, чтобы ее расстроить.

Внезапно царившая вокруг суматоха переросла во всеобщие аплодисменты. Над столами зазвучало имя Флорики.

Флорика, одетая в черно-белые юбки, стоя в оркестровой клетке, напоминала сороку. Когда овация стихла, она резко поклонилась, а затем открыла рот и издала высокий, истошный цыганский вопль.

За этим воплем последовал следующий – такой высоты, что в ближайшие несколько лет (как впоследствии уверил их Инчкейп) ее голосовые связки были обречены. Сидевшие вблизи Ионеску разглядывали его и его женщин. Развалившись на стуле, тот смотрел на певицу и ковырял в зубах. Женщины по-прежнему никак не реагировали на происходящее.