Домой

Володя хотел было что-то сказать, но она твердо перебила его:

– Ешь немедленно. Пока все это не съешь – не выпущу.

Володя опустил голову.

– Нет. Вам самим не хватает.

Нина молчала. Володя посмотрел на нее.

– Нина?

– Я все сказала.

Володя робко взял чашку, потянулся за хлебом, потом опустил руку.

– Я… не могу один.

– Ничего! – отчеканила Нина, – от голода умирать один можешь, и тут управишься. Больно нежный.

С едой было покончено, и Володя, не поднимая глаз, пробормотал:

– Большое спасибо.

– Не кружится голова? – спросил Арсений Васильевич.

– Нет, больше нет.

Нина, не сводя с него серьезного взгляда, выговорила:

– Завтра из остатков муки испеку еще пирожки. Зайдешь после трех.

Володя поднял голову, хотел что-то сказать, но встретил Нинин взгляд и угрюмо, потерянно кивнул:

– Спасибо вам. Я… пойду?

– Иди. До завтра!

Володя выскользнул за дверь. Арсений Васильевич задернул засов. Нина убирала со стола. Смирнов остановил ее:

– Погоди… давай еще по чашечке выпьем.

Нина налила отцу чай и села напротив. Вдруг она закрыла лицо руками:

– Папа, как мне стыдно! Я ведь была у него вчера, смотрела, как он со своим театром возится! Мне даже в голову такое не пришло, а он… хоть бы слово, хоть бы намекнул! Ничего не сказал…

– Конечно, не сказал, – расстроенно отвечал Арсений Васильевич, – он же гордый…

– Гордый! Но ведь так нельзя…

Арсений Васильевич перебил ее:

– Можно, нельзя – это все разговоры… он такой. Ну, уж какой есть.

На следующий день Арсений Васильевич ушел рано. У него все получилось – он удачно отдал часы Володиного отца знакомому на Сенном рынке, получив за них неожиданно много, золотое кольцо жены поменял на муку и сахар, кроме того, успел зайти к Лиде и с облегчением узнал, что у нее из спасенных из лавки припасов осталось довольно много.

Домой он вернулся довольный. Нина с утра из остатков муки пекла маленькие пирожки с вареньем, он отошлет ее к Альбергам, а потом она приведет Володю к ним.

Может, и Володе дать кусочек, подумал Арсений Васильевич и безмерно удивился такой мысли.

Его сын умер, не прожив и месяца. Арсений Васильевич иногда с раскаянием думал, что почти не помнит его. Не успел привыкнуть, оправдывал он себя, и тут же думал, что нельзя себя обманывать – к Ниночке привыкать не пришлось, она была любимой и бесценной с самого рождения.