Мы люди… Мост

Сразу захотелось в свою уютную комнату, к маме. Тут же пронеслась тревожная мысль: «А как же там Ваня? Что с ним?» И сразу навалилась тоска, захотелось плакать.

В комнату вошел невысокий, с седой бородой мужчина, одетый в странный белый халат, больше похожий на женский сарафан.

– Здравствуй, дочка. Ты не спишь? Я тебе принесу квасу, попей-ка с хлебцем – тебе сразу станет легче и придут силы.

Не получив ответа, он вышел и вернулся с кружкой, полной темного напитка, и куском хлеба в глиняной миске. Он поставил все это на табуретку и пододвинул ее к кровати, а сам присел на маленькую скамью у стола.

– Ты на меня не смотри, я уже хорошо покушал, а ты, поди, с самого утра не евши. Ты привстань на кровати и полдничай. Меня люди называют Севастьяном, а тебя как величать, дочка? – задал он бесхитростно вопрос.

Негромкий, спокойный говор, простые слова понравились Марийке; она, страшась боли, осторожно села, прислонившись к стене.

– Меня мама тоже дочкой называет, а так все Марийкой зовут, словно я совсем маленькая.

Севастьян заулыбался, ему, видно, пришлась по душе такая откровенность собеседницы, и он, довольный разговором, приподнимаясь, произнес:

– Вот мы, дочка, с тобой и открылись один другому. Ты перекуси, а я пойду по своим делам. Обед принесу сюда. – И он, тяжело ступая, вышел.

Напиток оказался необычного вкуса, и незаметно кружка и миска оказались пустыми. Марийке почему-то стало весело, закружилась голова, она заулыбалась, легла на кровать и тут же заснула.

2

Спустя несколько дней в окно Ганны раздался осторожный стук. Она с опаской подошла потихоньку к другому окну и попыталась разглядеть, кто бы это мог быть. Во дворе стояли трое, и среди них она узнала Виталия. «Не ко времени пришли они, вел бы он их в свой двор. Лютуют немцы и полицаи, не дай Бог, кто увидит – тут же разнесут по округе», – с такими невеселыми думами она пошла открывать дверь.

В хату вошел только Виталий. Не проходя в комнату, сказал, что они совсем ненадолго, и попросил, если можно, какой-нибудь еды.

– Хлеб пекла давно, себе оставила половинку, а сала осталось только для себя – кабанчика выгадывала к зиме совсем не сального, – оправдывалась она.