Четыре фрейлины двора Людовика XIV

– Вы правы, Мария, – сказал он в неопределенном оцепенении, опуская её руки и почти бледнея. – Вы стали честолюбивы… Одного счастья для вас более уже недостаточно… Неужто это пребывание при дворе вас так изменило?

– Изменило?…Нет… Я все та же.

– Простая и наивная молодая девушка старинного Руэргского замка?

– Всё та же.

– Ах! дай-то Бог! – пробормотал он, к счастью, довольно тихо, чтоб она не могла его услыхать.

– Узнайте меня хорошенько, мой дорогой Ален, не судите ложно о моем характере, отдайте себе отчет, что все мои намерения имеют предметом только вашу славу.

– Моя слава, – сказал он кротко, – заключается в том, чтоб вас любить.

Она продолжала, не обратив внимания на это замечание.

– Когда вы явились к нам в замок, вы были одним из самых благородных, самых молодых наших гостей, ваше достоинство ярко проглядывало, о вас шел тогда только один общий голос, что ваш чин, уже довольно значительный для молодого человека ваших лет, открывал вам доступ к самым высшим должностям.

– Понимаю… вы любили того офицера, которого в шутку называли будущим адмиралом…

– Ах! пожалуйста, различайте мои слова, ничто вам не доказывает, чтоб я вас полюбила, если б вы представили единственное только одно это достоинство.

Он провел рукою по лбу, покрытому почти ледяным потом.

– О мой Боже!.. – сказал он:

И он не докончил.

Она угадала, что происходило в нем; тогда она в свою очередь взяла одну из его рук и сжала её в своих:

– Ален, я вас люблю…

Нелегко приходить в себя при потере такой дорогой мечты.

Прежде чем покинуть всякую надежду и всякое доверие, удерживаешься за волосок последнего обрывка.

– Разве это не доказывает мою к вам любовь, – продолжала очаровательница, – если я желаю вашего блага, вашего величия?… Как я живу среди придворных, из которых самый достойный стоит на сто футов ниже вас, – я вижу как на них щедро сыпятся почести, чины, производства, а вы, жертвующий своею кровью и своим достоинством, вы вдруг останетесь позади, станете их подчиненным!.

– В самом деле, – вскричал он под влиянием самых смутных мыслей, придерживаясь однако более тех, которые льстили его нежности, – вы меня сделаете честолюбивым!..

– Этого-то я и хочу!..