На далеких окраинах. Погоня за наживой

Киргизы сидели поодаль на корточках и смотрели равнодушно на все, что происходило перед их глазами: раненный в спину громко стонал и всхлипывал, корчась и ползая по песку: никто не сделал к нему ни малейшего движения, а тот, которого в лоб хватило, так и лежал пластом, раскинув крестообразно ноги и руки, на том самом месте, где захватила его нежданная пуля.

Несколько барантачей подошли к Батогову, который с тревожным любопытством ожидал, чем все это кончится.

– Что, болен, что ли? – спросил высокий хивинец, обращаясь к Сафару.

– А тебе какое дело? – отвечал за него узбек угрюмо, с нескрываемым озлоблением косясь на подошедших.

Хивинец тоже взглянул на него из-под своей войлочной шапки и пробормотал:

– Ты никак из сердитых… Где взяли?

– А там, где им много заготовлено…

– За Дарьей?

– Из-под самого Ташкента.

– Ой, ой! Куда везли?

– Туда, куда везли, туда и повезем.

– Теперь с нами поедет.

– Он не ваш!

– А то чей же?.. Ты вон спроси-ка у него, – хивинец показал на Сафара, – у него борода белая: он умный.

– Наша сила была – наш был, – произнес Сафар. Он хорошо понял, что бороться невозможно, а надо покориться.

– Теперь ваша сила, – добавил он и отошел в сторону.

– Вы всех верблюдов с собой угоните или нам что оставите? – спросил караван-баш у всадника, который один только был в белой чалме, и хотя на нем халат и остальные части костюма были в таком же виде, как и у остальных членов шайки, зато аргамак его был покрыт роскошной ковровой попоной с золотою каймою и кистями.

– Там как Аллах укажет, – уклончиво отвечал всадник.

– А вы нам хоть четырех оставьте, что мы тут одни в степи пешие делать будем?

Все шло, по-видимому, так покойно, разговаривали, казалось, так дружески, что со стороны можно было подумать, что дело идет не о самом нахальном степном грабеже, а просто о торговой сделке, заранее предвиденной и происходящей в наперед условленном пункте. Только некоторый беспорядок, в котором находились распоротые тюки, всюду разбросанные куски канаусов, медная посуда, штуки ситцев и красного кумачу русских изделий, несколько голов сахару, одну из которых старательно облизывал лежавший врастяжку верблюд, да этот неподвижный труп, эта лужа крови, всасывающаяся постепенно в песок, – несколько намекали на настоящее значение этого дикого сборища.

– Ну, пойдем, что же тут нам делать? – сказал Сафар, обращаясь к угрюмому узбеку.

– Что же, так и оставить его даром? – отвечал тот.