Ветвь Долгорукого

 – Солнышко-то уже уморилось вверх подниматься, а ты все нежишься, греховодник…

– Спалось так, отец Иларион, что даже снов никаких не видел, – потягивался и широко зевал Олекса, – а-га-а…

– Брашно[103 - Брашно – еда (др.-рус.).] давно на столе, – с неподдельной отцовской любовью смотрел Иларион на сильное, молодое тело Олексы, – вкупе[104 - Вкупе – вместе (др.-рус.).] есть будем…

Олекса спрыгнул с лежака, еще раз потянулся, подняв руки, потерся о косяк двери спиной.

– Чешется, – усмехнулся он, – русской бани нет – беда-а… Березовым веничком бы – ах!

– Говорят, апостол Андрей Первозванный наши бани любил…

– Еще бы! – воскликнул Олекса. – Как их можно не любить!..

– Рассказывали тут как-то заезжие монахи из Франции, кажись, – стал вспоминать Иларион, тер ладонью лоб.

– И что они рассказывали?

– Ихний король Людовик, не помню, какой по счету, помылся два раза: когда родился и когда умер… И то другие отмывали!.

За трапезным столом Иларион сказал:

– Днесь[105 - Днесь – ныне (др.-рус.).] в город вкупе пойдем…

Но перед тем как пойти в Иерусалим, они оба побывали в келье Ефросиньи. Теперь она больше лежала, мало поднималась. Олекса стал у ее постели на колени и заплакал. Игуменья погладила его голову сухой бледной ладонью и тихо пожурила:

– Почему же ты плачешь, отрок? Я к Господу иду, а ты будто недоволен, обижен и плачешь… Не плачь… Поклонись Гробу Господнему и за меня.

– Поклонюсь… матушка Ефросинья, – сдерживая слезы и вытирая рукавом нос, сказал Олекса. – Сразу в храм пойду и помолюсь…

Он так и сделал: молился в храме и внимательно смотрел на Гроб Господний и на все, что было вокруг него.

– Жалею, что не на Пасху я здесь, а то посмотрел бы, как сходит Благодатный огонь… Отец Иларион, а ты видел?

– Да вот, как тебя… Многие паломники из Печерской лавры, которые были здесь, тоже видели… Игумен Даниил, что жил в монастыре Саввы Освещенного, много писал о снисхождении ко Гробу Господнему Благодатного огня… А как же!..