Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось

– А мы начали разучивать танец для праздника, – сказала я.

– И как?

– Очень хорошо!

– Я всегда знал, что ты будешь отлично танцевать.

Я просияла.

– Лия получила отличные оценки на экзамене по арифметике, – сказала мама. – Она лучшая в своем классе.

Лия покраснела и улыбнулась.

– Моя маленькая, умненькая внучка, – улыбнулся в ответ зэйде. – Я так тобой горжусь. – Он посмотрел на часы. – О, уже поздно. Пойду-ка я домой, к буббе[5 - Буббэ: Бабушка.].

Я побежала подать ему шляпу.

– Спасибо, солнышко.

Зэйде поцеловал нас всех на прощание, открыл дверь. Мы из окна смотрели, как он идет по улице. Потом мама взялась за свою книгу. Ехезкель уселся читать, как велел ему ребе[6 - Ребе: Учитель.]. Мы с Лией принялись мыть посуду.

– Сегодня моя очередь вытирать, – сказала я.

– У тебя вечно твоя очередь, – нахмурилась Лия, но послушно сложила тарелки в длинное деревянное корыто и принялась их оттирать.

– Неправда, – возмутилась я. – Вчера я мыла посуду, разве ты не помнишь?

– Нет, это было два дня назад, но это неважно.

Я пожала плечами, взяла чистое полотенце и принялась насухо вытирать тарелки и ставить их на полку – точно так, как это всегда делала мама.

И в этом тоже был ритм, ритм дня, переходящего в ночь. День, который начался с ритма барабанов, завершался мягким плеском воды в корыте и легким позвякиванием тарелок, складываемых в стопку. Позади меня шуршали страницы, легонько бурчало в сытых животах, звякали столовые приборы, которые следовало вытереть и сложить в ящик.

Глава 3

Я поступал, как бы это был друг мой, брат мой;

я ходил скорбный, с поникшею головою,

как бы оплакивающий мать.

А когда я претыкался,

они радовались и собирались;

собирались ругатели против меня, не знаю

за что, поносили и не переставали.

    Псалтирь 35:14–15

Я сидела на полу повозки и чувствовала, как деревянные доски вибрируют подо мной. Мой мозг словно оледенел. Видела, что происходит вокруг, но так, словно все это происходило с кем-то другим. Мама сидит на полу, а Ехезкель положил голову ей на плечо. Не хочу помнить, как видела маму раздетой. Лица тех, кто с радостью смотрел, как нас грузят в повозки, стоят перед глазами, но я попытаюсь избавиться от этих воспоминаний.