Русь на Мурмане

Остров был погружен в туманное безмолвие, как в белый олений мох. Тем чужероднее показались донесшиеся издали голоса. В груди толкнулась тревога.

Митроха сел и прислушался. Голоса повторились, но отрывисто звучавшие слова он понять не мог. Из тумана на него вышел Феодорит. Оба поняли, что слышат одно и то же и это не морок. На карачках подполз Одгэм.

– Чудь пришла! – испуганно поделился он новым страхом.

– Свеи!.. Мурманы! – догадка, у каждого своя, одновременно пронзила обоих.

Вдвоем они поднялись выше в гору.

Таясь по камням, мелким низинам и кустарникам, пошли в сторону, откуда слышалась чужая речь. Туман приближал ее, и пришлось долго бить ноги, прежде чем внизу, под угором, сквозь белую занавесь проступили очертания морских судов. На их носы были насажены деревянные чудища с разинутыми пастями. Митроха насчитал десяток заморских лодий.

– Наверное, тут лахта, – прошептал Феодорит. – Малый залив. Удобное прибегище для кораблей. Они нашли ее до того, как пал туман.

Вернувшись скорым ходом к карбасу, сели втроем советоваться, как быть дальше.

Митроха высказал желание немедля плыть в Кемь и предупредить князей-воевод.

– Как держать путь в тумане? – терзался сомнением инок.

– А твоими молитвами, – весело подсказал Митроха.

Порешили, что плыть должны он и лопин, знающий здешние салмы, острова и берега матерой земли. Феодорит же вызвался остаться на Малом Кузове, чтобы проследить за немецкими шняками.

Прощались коротко. Спустили на воду карбас. Монах широко перекрестил суденко.

«Храни вас Бог!» Хотел было толкнуть лодку от берега, но вдруг вспомнил.

– Постой. Ты так и не сказал мне про матушку, Митрофан!

Митроха, стоя в карбасе, опустил голову.

– Да обманул я тебя, Федорка. Не видал я твоей родильницы в Ростове. Прощай!

Он сел на весла и стал грести.

…Туман облеплял камни, клочьями вис на ветках кривых малорослых берез – ёр, пуховым одеялом лежал в низинах. Феодорит, три года живший в Поморье, никогда не видел такой липкой, будто рыбий клей, мары.

Странный туман.

Но пока эта белая занавесь держит в плену море и острова, чужаки никуда не денутся.

Сквозь заслон молитв в душу инока вторгались грусть и тоска. Он вспоминал отца и мать, родительский дом, ростовское училище при монастыре. Когда уходил тайком с родного двора, ничего не взял с собой, что напоминало бы о прежней жизни. Но за тысячу верст от Ростова, в малом скиту на берегу холодного моря, нежданно-негаданно обрел ростовский памятный дар.