Семь лет до декабря. Белые кресты Петербурга

– Премного благодарны, вашство, – забормотал дед, вертя в заскорузлых пальцах монету. – Только чтоб за курву еще свечки ставить…

Надзиратель вздохнул.

– Закоренелый народ, ваше сиятельство.

– Погоди-ка, любезный, – остановил его Милорадович и взял за воротник малолетнего замухрышку в волочащейся по полу рванине.

– Ваше сиятельство, осторожней! – охнул Глинка. – Вши кишмя кишат!

Милорадович усмехнулся и осторожно отвернул засаленный воротник драной сермяги.

– Что мы с тобой, Федор Николаич, душа моя, вшей не видали? А отчего у парня вся шея в коростах?

Мальчишка хмыкнул неожиданным басом.

– Ху! Я заразный, вона как та холера!

– Не ври! – строго велел обер-полицмейстер, на миг опустил платок и зорко вгляделся в шею юного арестанта. – От золотухи не помирают. Ваше сиятельство, он кошельки монеткой резал на базаре.

– Ишь, грамотный, про астраханскую холеру слыхал! Сколько же годков тебе, холера? – смеясь, спросил Милорадович.

Мальчишка прыснул тоже, но умолк, потупившись, и только изредка осторожно взглядывал из-под длиннющих ресниц. Какая-то баба, которую под конвоем вели по коридору, крикнула:

– Одиннадцать, ваша милость! Одиннадцать годочков всего, а в одной каморе с душегубцами! Что с того, что монетка у него была наговоренная?

Баба была не стара, пышнотела и даже хороша собой – большеглазая, с роскошной русой косой, одежда в сравнительном порядке. Заинтересованный Милорадович подвел к ней мальчишку поближе, и Глинка пошел за ним следом.

– Что, тетка, твой, что ли, мальчонка?

– Не мой, ваше сиятельство, не мой, господи помилуй, с колдунами якшаться! – отпрянув, затараторила баба. Потом рухнула кулем на колени, пытаясь поймать за руку и припасть губами. – А все здеся без вины страдаем, ваше сиятельство, жрать нечего, дышать нечем…

– Но-но! – прикрикнул надзиратель. – Замолчь, ты, шкура! Без вины она страдает!

– Что натворила? – деловито спросил Милорадович, отобрал у бабы ладонь и снова вытащил кошелек.

– Краденым торговала, ваше сиятельство, – мрачно сообщил надзиратель.

– Я шила! – оскорбилась баба, усевшись на пятки. – Честным трудом зарабатывала, за что ж меня, несчастную, в каторгу?

– Она еще и притон содержала, ваше сиятельство. Трех девок растлила и продала.

Баба метнула на него обиженный взгляд и наново припала к сапогам генерал-губернатора.