Ретроспектива

Лекарка такому гостю возражать не станет.

Села, и снова король уткнулся в бумаги. По что я ему тут? Не больной он, то мне известно доподлинно. Проучить решил за то, что на письма не отвечала, да не приходила? Глупо это. Девку простую таким не унизишь, она с младенчества привыкшая услуживать да чужой воле следовать. Да и не мог он таким оскорбиться, сам показывал, что всё равно ему, что есть я, что нету. Гнал, опять же. Видать и правда, оздоровиться хочет, позвал, да забыл, заработался…

Ласковое касание по волосам.

Едва уловимое, по щеке… Как мама погладила. Открыла глаза и тут же ввязла во взгляд ондолийца. Глубокий, тёмный, похоже, с любованием. Кто меня трогал? Тот сидит, как сидел. Недолго мы смотрели друг на друга в тишине.

– Устал я. В опочивальню пошли.

А войдя в спальню, без всякого зазора скинул рубаху, потом и штаны. Быстро и чётко, как если был бы один.

– Что стоишь? Раздевайся.

Вид обнажённого ондолийца, и руки сами чуть не потянулись к завязкам платья. Однако, холодные слова…

– Ваше величество… я…

– Не хочешь? – вскинул бровь, усмехнулся.

Не хочу. Уже словно два мужчины есть. Тот, который сильный и нежный, ласками своими меня с ума сводит. А второй – жестокий и надменный. Тому по боку есть я, али нету. Только это всё один. Менять его под себя? Поздно воспитывать, да и зачем? Мне с ним не жить. И не было бы его такого и сильного и ласкового, без того, сурового. Скоро он уедет, а так сладко ему подчиниться, снова силу почувствовать, вместе с естеством внутри.

Врать опасно. А ну как он менталист? О его магии мне всё ещё ничего не известно.

Подошёл близко, едва не вжимаясь в меня членом. Рука коснулась моего лица, взяла за подбородок. Приподняла так, чтобы глаза в глаза.

– Правду говори. Если опротивел – неволить не стану. Если нет… жених твой не прознает ни про что. Да и я здесь не надолго.

А я с каждой секундочкой погрязаю в этом мужчине. В солоноватом запахе, что уже меня окутал, в глазах этих колдовских. А руки эти так ласкать умеют, как никакие другие.

И скоро уедет он. Захочу, а уже не будет. Ни разу покойный князь не заставлял меня забыть в исступлении собственное имя, не то, что ондолиец. Повторится ли такое с другим?

Мои руки сами потянули шнуровку, тело освободилось от платья. Всё это под неотрывным взглядом. Когда осталась лишь нижняя рубашка посмотрела на ондолийца, спрашивая. Он не ответил, сам потянут тряпицу вверх, оставляя меня такой же нагой, как и сам.