Украденное детство

Неизвестно, чем бы все закончилось, но в этот миг раздался голос Ульяны.

– Странная у тебя память, баба Матрена, – ехидно заметила она. – Не забывает лишь того, що хочет помнить.

– Зато у тебя она дырявая, – цыкнул на девушку дед Михаил, который уже понял, к чему клонит соседка. – Не хранит в памяти добро.

– А ты не взывай к моей совести, чай, не маленькая. И без увещеваний как-нибудь проживу… Господин офицер, обманули вас… скрыть захотели. Живет у нас тут солдатка, жена красного офицера-коммуниста, комсомолка.

Да и человек десять, которые подали заявления на вступление в партию. Могу поименно назвать.

– Ах ты, проклятая! – набросилась на нее баба Матрена. – Креста на тебе нет.

– Да и верно, нет, – рассмеялась Улька, бросив злобный взгляд на Валентину. – Нет, не было и не будет. А на кой ляд он мне?

– Schweig![17 - Schweig (нем.) – Молчать.] – рявкнул Блюме. – Kennst du sie? Sag ihren Namen!

– Назови ее имя! – перевел стоявший рядом с немцем мужчина.

Матвеиха молчала. Молчала и вся толпа в ожидании развязки.

Впрочем, в то мгновение люди уже поняли, для чего немцы послали восемь человек копать траншею. Поняли и похолодели от ужаса…

– Ты будешь отвечать? – повторил за оберфюрером переводчик, а затем сам от себя добавил: – Ну, дурна ты, баба, чего молчишь? Их все равно не спасешь, о себе подумай.

Баба Матрена отрицательно покачала головой. Тогда немец открыл кобуру и, вытащив из нее пистолет, выстрелил пожилой женщине в голову. Матвеиха упала, как подкошенная, продолжая по инерции прижимать к себе испуганного мальчугана.

В ту же секунду истошные крики раздались в ошеломленной толпе.

– Что ж… что ж вы наделали? – не веря своим глазам, потрясенно выговорил дед Михаил.

Неверными шагами он начал пробираться сквозь толпу односельчан, которые молча расступались перед ним, давая дорогу.

– Голубушка… душа моя, – упав на колени перед телом жены, бормотал Терентьевич. – Что же мучители с тобой сделали? Что сотворили, ироды?

Горькие слезы покатились из стариковских глаз, исчезая в глубоких морщинах.

На лице несчастного старика отразилось столько боли и отчаяния, что замолчали даже видавшие не одну смерть немцы.

– Старик, – негромко обратился к нему переводчик. – Ты не спасешь тех людей. Они все равно погибнут. Послушай меня: выдай их, назови имена и тогда, возможно, сохранишь жизнь остальным.

– А это уж пусть она, – он указал рукой на стоящую неподалеку и злобно ощерившуюся Ульяну, – делает.