Украденное детство

Трудодни какие-то выдумали вместо денег. А на них много ли купишь? Валькин муженек три месяца поработал на торфянике, так деньжатами разжился. И обуты и одеты. А мы? В лучшем случае полкило хлеба на семью.

– Так ты же одна! – взъелась на нее баба Матрена. – Чай, не голодаешь теперь.

– И що? Думаешь, мне нормально жить не хочется? Колхозное добро не бери, воровство. А кто у кого ворует? Мы заработали, посему – наше! И уехать не смей. Да и куда податься без паспортов? Ты вон уже в годах. А що можешь вспомнить? Голод? А налоги? Отдаешь все, що заработал! Неправильно, разве, гутарю? Кто знает, может, при немцах лучше будет?

– Уля! Что ты городишь? – Валентина с испугом глядела на соседку, гадая, не тронулась ли та умом.

– Эх, видать, не зря твоего отца забрали тогда в тридцать пятом. Видимо, было за что, – сердито заметил дед Михаил. – Отдать бы тебя под суд за такие слова, да вот жаль, что не уполномочен, да и не до тебя сейчас. За урожаем нужно присматривать, иначе с голоду зимой сдохнем не только мы, но и другие.

Ульяна залилась смехом.

– А ты, Терентьич, меня не пугай. Не из пужливых. А що я? Ты лучше пойди, поспрашивай людей. Уверена, что так, как я, полдеревни думает.

– Но не я, – тихо ответила Валентина, вновь беря косу в руки.

– Ах, ну да. Мы же такие правильные. Да к тому же муж партийный.

– Ты чего к людям цепляешься, ехидина? – подбоченилась баба Матрена. – А ну кончай языком молотить, работать давай.

Ульяна ничего не ответила. Перевязав косынку потуже, она начала уверенными движениями косить сочную траву.

Так прошел еще один день, не принесший ничего нового. Но на следующее утро на дороге появились беженцы, которые нескончаемым потоком двигались в сторону Смоленска. Они гнали многочисленные стада коров, овец, лошадей.

– Куда? – орал на уставших людей дед Михаил. – Куда гонишь? Не видишь, что пшеница тут растет?

– Что ж вы, ироды, делаете! – вторила ему Матвеиха.

Но оказалось, что голодный скот был не самым страшным испытанием, с которым столкнулась деревня.

Вместе с бежавшими от войны людьми отступали и остатки военных частей, сумевшие выбраться из хаоса сражений. Оборванные, уставшие, грязные красноармейцы понуро брели по пыльному шоссе. Вместе с ними ехали полуторки, забитые до отказа ранеными.