Шаман

Город-то наш войной едва не разорён был! Сколько здесь солдат расквартировалось тогда, уму непостижимо – тысячи тысяч! Сами понимаете: антисанитария, недостаток продуктов, денег в казне, теснота да суета на улицах. Вон, вокруг города весь лес на обогрев лагерей вырубили. Ужас! А раненых сколько с фронта привозили к нам – человек по сто в день. Мы-то что, мы-то ладно, как-нибудь справлялись, а сиротам как жилось в приютах, малоимущим, нуждающимся? Моллериусы даже в таких жутких условиях находили для них средства на продукты питания.

– А что же ваш новый губернатор Юган?

Портье махнул рукой:

– Непонятный он. Что-то, может, и пытается делать, да результата не видно. То ли времени у него освоиться не хватает – несколько месяцев как в должности, – то ли не справляется. Только я вам это по секрету! Не велите наслать на меня его гнев!

– Хорошо. А к генерал-губернатору как вы относитесь?

Портье поозирался по сторонам и наклонился к нему через стойку:

– Селиванов – человек строгий и всю губернию в руках держит.

– Какой Селиванов? Я в газете прочитал, что Брилевич!

Портье внимательно рассмотрел газету, которую ему протянул Пётр.

– Да не, – отмахнулся он, – иркутский генерал-губернатор Селиванов, а Брилевич его помощник! Видать, Селиванов то ли в отпуске, то ли в отъезде, и поэтому приказы за него сейчас Брилевич подписывает! Резиденция генерал-губернатора располагается в доме купцов Сибиряковых на Набережной улице[63 - Набережная улица – сегодня бульвар Гагарина.

Пётр молча взял протянутые ему ключи от номера и, недовольный, зашагал к лестнице.

– Вас проводить? – поинтересовался портье. – Мой помощник сейчас мигом вас с комнатой ознакомит!

Пётр отмахнулся и зашагал по ступеням лестницы.

Услышав за спиной звук дверного колокольчика, он невольно на лестничной площадке остановился и прислушался. В вестибюль с улицы зашёл какой-то человек – не помешало бы взглянуть, который. Пётр вернулся на несколько ступеней. На стене вестибюля возле лестницы висело большое зеркало, в которое можно было подглядеть стойку. Пётр осторожно встал так, чтобы видеть вестибюль в самый краешек зеркала, при этом самому оставаясь в тени от наблюдения.