Фотография

В лужице, – радуга, – красотище! Чудо-чудное!

…В дни приезда фотографов у керосинной лавки бабы вот какой разговор вели.

– Ой, бабоньки, как я на карточку хочу сняться, – говорила, сладко потягиваясь и тряся юбкой, крутобокая, ядрёная сноха Самойловых.

– И моя пустоголовая сноха, Клавка, вижу, тож засобиралась сниматься: стеколко своё из сундука достала, зенки свои в него лупит, да бровь слюнявит… тьфу… – жужжала на ухо рядом стоящей бабе старуха Козина.

– Надоть в церкву сходить, у батюшки спросить, можна-нет сниматься, а то снимитесь, а потома че-нибудь да сдекаватся с вами, – научала набожная бабка Степанида.

А её особо никто не слушал, – тарабанил каждый своё.

– Говорят, уж Аксёновы снялись…

– А чё им не сниматься… поди, и не на одну.

– Мамка, мамка, исти хочу, – теребил-тянул подол своей мамки чумазый, как чертёнок, мальчонка лет пяти. Мамка вся была поглощена разговором и не слышала его. Да и пришла она сюда одна, – сынишка уж следом за ней прибежал, – она его ещё и не видит. За юбку кто-то потянул, дак она подумала, – опять, как в прошлый раз, – телок шмаковский прибежал.

Отшатнулась от «телка» женщина, да еще рукой по юбке провела.

Телок шмаковский, бестолковый, за подолами таскается и жуёт их, скотинка малорогая. У самой-то шмачихи уж вся юбка в заплатах, а ведь одела она её, как и многие, вот только на Пасху, новёхонькую.

Маленькая миленькая девочка четырёх лет, Любашка Жукова, выглядывая из-за юбки своей мамки, показывала язык этому мальчонку. Покажет да спрячется за мамку; выглянет – да опять, а тот не обращает на неё внимание.

Девочка недоумевает: утром, когда она с бабушкой выпроваживала гусей на лужок, держа в одной руке прутик, за вторую руку ее тянула бабушка, так как Любашка не поспевала за бабушкой и гусями, которые проголодались за ночь, и чуть ли не на крыльях летели на луг, – поскорее набить свои зобы. Не поспевала Любашка тогда за бабушкой и гусями, но зато девчушка успевала показать язык Кольке, а тот в ответ показывал кулак. А сейчас он, почему-то, даже не смотрит в её сторону.

– Ой, бабоньки, страхи-то каки: огнище, говорят, так и выскакиват, так и выскакиват из энтой штуковины, – так и пышет змеина.

– Осподи, осподи… – крестилась бабушка Степанида.

– Тама не огнище, а пташка вылетает, – проговорила, вся покраснев, скромница Марфуша Крахалёва, – девочка-подросток.

– Молчи, девка… уж больно много знашь, – заворчала на девчушку бабка Сидориха, шелохнув своим широким, как полок в бане, задом.