Шедевр

Но, по крайней мере, это объяснило, как он смог пробраться на день рождения Николь незамеченным и в таком виде. Теперь мне было легче вернуться к своим обязанностям. Я наконец провела с Сесиль весь день после занятий, который мы потратили на спонтанные покупки, горячее какао Bourneville и какие-то глупые девичьи сплетни. Снова принялась за статьи для газеты, и все они получились сдержанными и обобщенными: я писала о новостях, о намечающейся олимпиаде по математике и плановых танцах, об организованной экскурсии в Роторуа, и никаких революционных настроев.

Мало кто понимал, что это лишь затишье перед бурей. Я просто терпеливо и тихо ждала возвращения Норина.

А его возвращение заметили все. Мы выходили с последнего урока биологии, и Сесиль пересказывала лекцию:

– По-моему проще запомнить, что аксон – длинный, а дендрит – короткий. Хотя зачем они нам сдались оба? Эй, Лоиз, это не твой парень там сидит?

Я увидела Норина, сидящего на скамейке, и мое сердце бешено заколотилось. Я не знала, как себя успокоить.

Я пробормотала Сесиль, чтобы она возвращалась домой одна, и что я ей вечером позвоню.

– Ну ладно, расскажешь потом, как все прошло, – с загадочной улыбкой ответила она.

Я не стала это комментировать и дождалась, когда все разойдутся. Сесиль оборачивалась еще три раза. Мне хотелось броситься Норину на шею, обнять его, а вместо этого я приросла к месту и смотрела на него издали. В какой-то момент я двинулась к нему, но он остановил меня, выставив перед собой руку, давая мне понять, чтобы я пока не подходила.

Мне так нравились его необъяснимые поступки! Он смотрел то на меня, то на затянутое тучами небо, то в никуда, то снова на меня и так, как смотрит мечтающий о чем-то человек: рассеянно и нежно.

Я крикнула ему через весь двор:

– Норин, что несут в себе автомобили?

Он с улыбкой закусил нижнюю губу и вновь посмотрел на небо. Тогда он поднялся со скамейки и протянул мне руку. Я не спеша подошла к нему. Сегодня он действительно был какой-то мечтательный и молчаливый.

Норин взял меня за руку, и мы пошли вдоль улицы.

– Ты прочел мое письмо?

Он ответил после некоторой паузы, обращаясь даже не ко мне, а в воздух:

– Оно не сохранилось. Я его разорвал.

Не успели гордость и самолюбие взять надо мной верх, как он добавил:

– Слишком оно было красивое, чтобы существовать. Мой разум был неспособен принять красоту таких больших размеров.

Я не совсем поняла, что он имел в виду, но зато поняла, что на это не надо обижаться.