Стеклянная женщина

Пока она спала, платье задралось, и теперь ее живот был весь испещрен буквами, которые вывел на нем Паудль.

Роуса села.

– Ты что творишь? – вскрикнула она. – И как мне, по-твоему, все это смыть?

– Я… я не знаю. – Покрасневший Паудль не решался встретиться с ней взглядом. – Твое платье завернулось, и я думал, что ты посмеешься, а потом… Ты просто… И я не мог… – Он отвернулся.

Она с улыбкой наклонилась к нему.

– Болван. Намочи рубаху в ручье, чтобы я стерла ею чернила. Вот так и поплатишься за то, что разрисовал меня: будешь ходить в холодной мокрой одежде.

Она ждала, что он засмеется, но он поднялся, не глядя на нее, и чуть погодя возвратился в мокрой рубахе.

Она сощурилась.

– И? Я ведь не могу с тебя ее сорвать.

Он сглотнул, медленно поднял руки и стянул рубаху.

Роуса уставилась на него. В последний раз она видела его без одежды прошлым летом, когда они плавали вместе, и тогда его руки, грудь и живот почти не отличались от ее собственных: гладкие, совсем детские. Теперь же он раздался в груди, а торфа накопал и перетаскал так много, что под кожей проступили твердые мускулы.

Паудль протянул ей мокрую рубаху, и она вдруг обнаружила, что не в силах взять ее.

– Держи, – пробормотал он.

Роуса мотнула головой: отмоется как-нибудь потом, а ему лучше одеться. Но он, должно быть, неправильно понял ее, потому что закрыл глаза, сделал вдох, опустился подле нее на колени и принялся вытирать ее живот рубахой.

От холодного прикосновения Роуса дернулась и ахнула.

– Больно? Мне перестать? – Он взглянул на нее.

Она покачала головой, легла на спину и закрыла глаза.

Он бережно стирал буквы с ее живота, одну за другой, за мокрой тканью тянулся леденящий след, и от холода кожа покрывалась мурашками. Наконец, когда солнце скатилось по небу вниз, а Роуса начала дрожать, Паудль остановился.

– Все, – прошептал он. И не успела она шевельнуться, как он склонился над ней и коснулся губами ее пупка.

Паудль вздрогнул, будто она отвесила ему пощечину.

– Извини, я не должен был…

– Нет! Я не то вовсе…

– Извини, Роуса. Пожалуйста, прости меня.

Пока она подбирала слова, чтобы объяснить ему, что не нужно просить прощения, что она хотела бы повторить все еще раз, Паудль уже вскочил на ноги и поспешил отойти подальше, словно боясь обжечься.

Весь остаток лета он дичился ее, как чужую.