Легенды Пустоши

И единственное, что можно в таких случаях сделать, – это вызвать медиков, да только как же их вызовешь и где же их найдешь, когда вокруг – Армагеддон.

Слово появилось и осталось в Микином сознании.

Точно – конец света. Большой звездец. Вот уж не думал не гадал, смеялся над выживальщиками… Представив этих самых выживальщиков с набитыми рюкзаками, самодельным оружием, запасом консервов, Мик хрипло рассмеялся.

Чего-чего, а землетрясения в Москве, горячего ветра и смерчей никто не ждал.

Годзилла застонал. Значит, все-таки не кома, просто Борька без сознания.

«Весь в отца, – зудел в голове мамин голос, – такой же! От осинки не родятся апельсинки! Тряпка! Ничего сам не можешь!»

Где сейчас мама, папа и Надька? Впрочем, сестра не пропадет, она кого угодно подставит, всех сожрет, но выкрутится, на чужом горбу выедет. И мама не лучше… А папа помог бы, но сейчас Мик – мужчина, Мик – старший и ответственный, и глупо сидеть вот так, на развалинах, и мечтать, чтобы откуда ни возьмись появился папа.

«Ну, отрубится – и черт с ним, лишь бы от болевого шока не умер!» – решил Мик и огляделся в поиске материалов для волокуши. Ножки стола… Не то. Сорванная с петель дверь, чудом уцелевшая. Мик попробовал, но она оказалась чересчур тяжелой. Из-под обломков стены торчал край занавески. Минут пять, то и дело поглядывая в сторону приближавшегося с ленивой, неумолимой, беспощадной грацией смерча, облизывая сухим шершавым языком трескающиеся губы, Мик освобождал полотно.

Ткань крепкая, должна выдержать.

Из ножек стола и занавески Мик соорудил-таки волокушу – примитивную, корявую, но для его целей вполне подходящую. Пальцы Борькиной ноги уже начали синеть. Приподняв друга за плечи, Мик перетащил его на занавеску – Борька вскрикнул пронзительно и снова потерял сознание. Оно и к лучшему, наверное. Главное – дышит.

Воды бы достать.

Еще он знал, как в случае чего быстро «зашить» рану клеем.

Да разве поможет это, когда обломки костей торчат во все стороны, желтоватые, неровные… Мик ухватился за слеги и поволок. Он спиной чувствовал каждый камешек, на котором подпрыгивал Борька, каждую неровность, за которую цеплялась его нога, и казалось, что самому больно.

Непереносимо больно.