Кланы Пустоши

Он дернулся, но Туран крепко держал его за волосы – у Мики аж слезы выступили от возмущения.

– Батя сказал, Знахарка микстуру новую сделала, которая матери может помочь. Надо Знахарке отвезти продуктов и забрать лекарство. Прямо сейчас выезжаем. Ты что, не хочешь, чтоб мать выздоровела?

– Ты сдурел! Конечно, хочу! – оскорбился Мика. – Я только ехать не хочу! Я вчера силки…

– На «Панче», – перебил Туран.

– Я… Ого! – Мика замолчал, от удивления открыв рот. Потом мотнул вихрастой головой и добавил огорченно: – Не, все равно не могу, дела у меня… Да отпусти ты!

Но Туран не отпустил, зато отвесил Мике подзатыльник, чтобы не вырывался.

Наклонив голову брата влево, вправо, потом вперед и назад, внимательно осмотрел кожу. И правда – сыпь между ключицами и немножко за ухом. Но из-за такой ерунды ехать к Знахарке?..

– Батя сказал – обязательно едем вдвоем. И к матери перед дорогой велел зайти.

Мика что-то еще возмущенно бубнил, но Турану было не до него. Прикрыв заднюю дверь, он потащил брата по темным коридорам.

Оба они не любили ходить в дальнее крыло дома, в комнату, устланную толстыми коврами, приглушающими звуки шагов. На полу здесь стояла большая старинная ваза, треснувшая, с облетевшей позолотой, над кроватью висели древние картины в резных рамах. А на самой кровати под лоскутным одеялом лежала мать. В комнате всегда было закрыто окно и всегда горела свеча в блюдце на табурете.

Мама казалась старухой, хотя была намного младше отца. Она почти выжила из ума, лихорадка изуродовала ее лицо и иссушила мозг.

Верткий Мика, который обычно и минуты не мог усидеть на месте, жался к Турану. Братья встали у изножья кровати, непроизвольно стараясь держаться подальше от матери. Та громко дышала, темные волосы разметались по подушке. Лицо покрывали глубокие морщины, будто трещины в земле. Лихорадка так и называлась – земляной. Из-за болезни кожа пересыхала и лопалась. Больной постоянно не хватало влаги, она много пила, но нарушенный обмен веществ – мудреное выражение, услышанное Тураном от паломника-лекаря из киевского Храма, – неотвратимо сводил ее в могилу.

Глядя на сыновей лихорадочно блестящими глазами, мать приподнялась на локте и выпростала из-под одеяла тощую руку.

– Дети мои! – произнесла она с надрывом, и Мика вздрогнул.

В последнее время в голосе матери появилось что-то пугающее, незнакомое, будто вместо нее говорил чужой человек.

– Уезжайте! – сказала эта незнакомая старая женщина. – Уезжайте быстрее.