Кипение страстей сердечных

Ну я стараюсь, как могу, вины моей в том нет, что не умею знатно мысли излагать в ответ на языке моих, ох я опять забыла их…, вот, предков, да на их наречии вести беседу с вами хотя бы редко.

– Беды в том нет, сударыня, изрядной.

Вы скоро будете вещать по-русски складно,

Сомнений нет на этот счёт

– И года не пройдёт,

Тут не найти двух мнений,

Что после длительных борений

Освоите вы все словесности российской тайны.

Лишь не уснуть на розах важно.

[10]В чём проблема

[11]О, Создатель

[12]Она цветок

Достаточно желанья, родной язык утратить невозможно,

Коль сам того не возжелаешь неотложно.

Вовсе не то, что Родину утратить, в душе навеки схоронить.

– О да, как это тягостно, наверное, по Родине тужить,

От милых с детства пейзажей,

Лиц, обычаев и нравов в оторванности жить!

Я не могу представить даже!

– Да нелегко, как с вами я могу не согласиться.

Но только из того, что перечислить вы изволили, живы одни пейзажи.

Всё остальное, и люди, и селенья даже

В реку забвенья греческую, в Лету, канули.

Всё и Земля – одна сплошная рана.

Мари Фабьяна внемлет и вздыхает: «Несчастливец, как его жаль, у себя на Родине он был судьбою взыскан и партию достойную мог бы составить быстро. Ведь и красив, и статен, а как манерами опрятен! Ах, Боже, Мари, Мари, пора закрыть сей разговор! Пора, но трудно чувствам дать отпор!»

– Но ведь Париж стои?т! Я б так хотела хоть разок, хоть издали воззреть на это чудо: Нотр-Дам, Лувр и Тюльери, Версаль! Как Дидерот сей город описал.

– Ваша правда, и визитировал сей город многажды, но нынче не желаю. С тех пор, как прачки и кухарки в Версаль пришли и королю указы диктовали, Париж уже не тот, он утонул в моей печали. Нет-нет, Парижа нет. Толпа сей город очернила. И королём верховодила! Когда король публично напялил на себя колпак простолюдина, терпенью нашему пришёл конец, оно иссякло как вода в оазисе пустынном. Тогда нам уяснилось, что злополучья Родины усугубились, она летела в бездну, и, не умедля, принялись мы готовиться к отъезду, но времени уж мало оставалось.

Мари молча разглядывала едва отличные черты лица Фабьена. Даже тьма способна не была сокрыть их буйное движенье и страстное души горенье. Фабьен пылал костром в ночи, томился он своей юдолью, страдал неугасимой болью. Горячность гостя Маша желала бы расстроить и женской силой успокоить.