Преферанс на Москалевке

– Что ты делаешь? – остановил его Морской. – Я поступаю так всегда, потому что работаю на ответственной должности в газете и вынужден задабривать совесть. А у тебя двое детей!

– Я, между прочим, тоже был поэт, который только что вернулся из ссылки и не имел гонораров. И мне вот так вот тоже собирали на поездку в Москву из Ленинграда. И та поездка меня спасла, хоть ездил и не я, – вспылил было Поволоцкий, но сразу смягчился: – Все понимаю, но не волнуйся, я только что получил аванс от Театра кукол…

– Насколько мне известно, вы с супругой Галиной планировали этот аванс потратить тебе на зимнее пальто, – поддержала папу Морского строгая дама.

 – Жена тебя убьет!

Поволоцкий никак не хотел сдаваться и уже протягивал купюру.

– Погоди, Саша! Давай тогда уж разберемся досконально, – Морской обернулся к просившему. – Как хоть зовется этот ваш поэт?

– Вот, говорю же, совпадение какое, – не смутился коротко стриженный. Тут только Лара поняла, что перед ней тот самый попрошайка, которому отказала женщина в коридоре.

И про строки, принадлежащие перу поэта Карня, Ларочка тоже вдруг догадалась. Но парень продолжал: – Поэт Карнь, о котором вы говорили, и есть мой друг. Я для него и собираю…

Ларочкино возмущение пересилило природную стеснительность. Она вырвала из пальцев мошенника отцовские деньги, посмотрела на него уничтожающим взглядом и холодно проговорила:

– Такого поэта не существует. Они его только что выдумали. Принадлежит «перу Карня» – это про «перукарню», то есть про «парикмахерскую».

Вон, вывеска за окном. Вам, молодой человек, должно быть стыдно. – Лариса переключила негодование на отца: – А тебе, папа Морской, еще стыднее: за то, что зовешь в дом кого ни попадя да еще и деньги транжиришь, как империалист…

– Спасибо, дочь, приветствую! – Папа Морской, похоже, только что заметил присутствие Ларочки. Покорно приняв из рук дочери спасенную купюру, он сделал грозный вид и обратился к обманщику: – Тебя, незваный гость, спустить с лестницы, сдать жене участкового или сам уйдешь?

– Тьфу, крохоборы! – снова выругался мужчина и убежал.

– Я провожу, – невозмутимо промолвила дама и хищно бросилась следом.

– Ай, тетенька, не бейся! – послышалось из коридора.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Прервал ее Поволоцкий.

– Нехорошо вышло, – вздохнул он, задумчиво выпустив колечко дыма. – Мы сами породили поэта Карня, а теперь сами же убили его.