Погибель

Почему-то их было много, засохших цветов.

Ах, да, вспомнил Клембог, тогда был выпуск…

На выцветшем полотнище все еще можно было разобрать слова. «Сыны Дилхейма, помните предков, и потомки будут помнить вас!».

Буквы «п» и «в» в слове «предков» стерлись. Помните редко.

У статуи Альфара Гордого Ольбрум остановился. Альфар, надув красную, в черных прожилках бочкообразную грудь, уперев одну руку в бок, а другую держа на рукояти меча, исподлобья щурил глаза на третью спальню.

Факельный свет, пробежав по мраморному лицу, казалось, заставил его скривиться.

– Так, стойте здесь, – хмуро сказал Ольбрум.

И пошел, сплетая пальцы, к торцевой стене.

Три, четыре, пять шагов. Узоры плыли впереди старика, то растворяясь в воздухе, то касаясь каменных стен и пола.

– Ну? – спросил Клембог.

Ольбрум, тяжело ступая, вернулся к статуе.

– Я четко слышал…

– Да нет, здесь все в порядке, – заявил Гортак. – Мы часто ходим. Здесь все, как и было раньше. Цепь, засов…

Он тронул деревянную перекладину, закрывающую двери третьей спальни, и та вдруг осыпалась ему под ноги кучей бурой пыли.

Рыжей пылью пыхнула цепь.

– Что…

– Назад! – заорал Клембог, направляя меч в сторону спальни.

Гортак успел только обернуться, непонимающе распялив рот на длинном лице – сорванная чудовищной силой створка ударила в него, заставив без чувств отлететь к стене. Покатилось выпавшее копье.

– Ольбрум! Кредлик сзади. Скаун – держишь левую сторону. Титус – твоя правая.

Пол под ними вздрогнул.

Высокий, в полтора человеческих роста, закованный в ржавое железо латник выломал вторую створку внутрь спальни. За ним, в глубине помещения, в проходе между обломками детских кроватей, лиловела нифель.

– Аззат осквернен, – шепнул гауфу Ольбрум, – подточен… Я слышал, слышал его звон. Надо замкнуть здесь.

– Ты уверен? – Клембог смотрел, как латник медленно выбирается в коридор. – Не лучше ли прорваться к скверне?

– Поздно.

Синеватое, сморщенное лицо порождения нифели было слепо.

Они отступили ко второй спальне. Хефнунг прихватил за шкирку Гортака и откинул его к Одноглазому Барру.

Латник словно принюхался.

Ржавые, мятые пластины стягивали мертвое тело, сгибали его на правый бок. Там, где пластин не было, проступали гнилые обмотки.

Меч в руке латника был размером с Кредлика.

– Хорошо, – решился гауф, понимая, что лучше потерять часть крыла, чем всю Башню, – замыкай.

И вовремя.