Марта из Идар-Оберштайна

Младший, так и не освоивший букву «р», заплакал:

– Я хочу остаться с Малией…

Иван постелил на лавке и зажег сретенскую свечу.

– Мне нужно ненадолго уйти. Я мигом. Обещай, что продержишься!

Марта смотрела сквозь него. Он пытался поймать ее блуждающий взгляд и успокоить гнездящиеся руки. Она сопротивлялась, с трудом сделала вдох и произнесла абсолютно чужим голосом:

– Wer weiterwill als sein Pferd, der sitze ab und gehe zu Fu?[23 - Кто хочет ехать дальше, чем его лошадь, должен слезть и пойти пешком (нем.

).].

Мужчина взял женщину за плечи и начал трясти:

– Прости, не понял. Скажи проще! Скажи по-другому!

Марта покачала головой:

– Не могу. Устала. Домой хочу.

Иван с жаром зацепился за слово «дом»:

– Здесь твой дом, любимая! Здесь все твое. Стены, сундуки, иконы. Земли, акации, Днепр. Я, черт возьми, твой!

Марта, не то теряя сознание, не то плавно переходя в параллельные миры, прошептала:

– Родина не там, где ты знаешь каждое деревце, а там, где деревья знают тебя.

Иван крался за повитухой тропами и огородами. В селе существовало поверье: когда у женщины начинаются роды, об этом должно знать поменьше людей. Ни к чему все эти пересуды, сплетни, фальшивые сочувствия. Поэтому шел, стараясь не встретиться ни с кем даже тенью. Не замешкаться, ввязываясь в дурные разговоры. Рука в кармане любовно поглаживала подарок. В его семье существовала традиция поздравлять родившую золотыми серьгами. Эти он купил еще полгода назад, когда Марта стала чаще обычного держаться за поясницу, стеснительно брать добавку, а на ее груди он обнаружил крохотные шишечки.

Именно тогда условился с повитухой.

Она считалась одной из лучших. Во-первых, замужняя, со своими взрослыми и живыми детьми. Светлоглазая, ведущая безупречный образ жизни и регулярно исповедующаяся. Не изменяла мужу, не ругалась с соседями, не делала абортов, не обмывала покойников и никоим образом не соприкасалась со смертью. Умела хранить тайны. Заговаривать грыжи, бессонницу, сглаз и неким магическим способом обеспечивала достаточное количество молока.

Не роняла детей и мастерски собирала ауру рожениц. Свято верила: чем больше примет детей на земле, тем счастливее будет на небе, ведь если повивальная бабка – грешница, то и на том свете будет таскать мешок с отрезанными пупами. Короче говоря, собиралась дожить до ста лет и умереть стоя.

Снег летел за шиворот и не таял, формируя сугроб на его напряженном задеревеневшем затылке.