Возвращение

За напряженной деятельностью последних недель, начиная от разработки стратегического плана разгрома Митридата, царя Парфии, и до последовавших за этим судьбоносных для него событий, он забыл об этих людях, искренне служивших ему и брошенных им в столь тревожное время.

Они не были эллинами, у них была своя вера, своя культура, с которой он успел близко познакомиться. Эти люди всегда относились к нему с должным уважением. В глубине души, и он не боялся в этом себе признаться, они не были ему безразличны.

Нет они не были "наихудшими из варваров" как ему пытался внушить Апеллес и многие другие из придворных царя Антиоха. Они были равны эллинам, они были близки его сердцу.

Очнувшись от этих мыслей, он вдруг со всей отчетливостью осознал, что с уходом его воинов, над иудейской общиной Дура-Европоса нависает смертельная угроза. Парфяне были беспощадны, и свои обещания они выполнят.

Силонос зашел в синагогу. Его никто не остановил. Он быстрым взглядом окинул помещение и самозабвенно молящихся людей. В помещении ничего не изменилось с тех пор, как он с Эльазаром впервые здесь побывали.

Невысокое здание, сложенное из хорошо подогнанных камней, было тщательно оштукатурено изнутри. Под потолком и параллельно полу пролегали широкие полосы цветного орнамента, сотканного из часто повторявшихся геометрических фигур.

По углам здания, от потолка до пола, опускались ленты искусно нарисованных виноградных лоз. И лишь на одной стене, расположенной напротив арон-акодеш, выделялась фреска с изображением большой группы израильских воинов в боевых греческих доспехах. Они защищали Иерусалим от наступавших персов.

"За одну только эту фреску парфяне разрушат до основания здание синагоги, — невольно подумал Силонос, — не говоря уже о поимке отряда лазутчиков, при помощи западни, созданной иудеями и передачи пленных ему, Силоносу.

Время истекало, и он принял решение.

В этот самый миг Нафтали завершил субботнюю молитву и, увидев Силоноса, тот час же направился к нему. Он приветливо улыбался, но то была улыбка обреченного.

К ним подошли еще несколько человек, все они были закутаны в большие молитвенные покрывала — таллиты. На их лицах отражалась безысходность, тревога, печаль.